зеленый свет светофора

что думает алина, когда видит идеальную семью трущевых? она думает, что не плохо было бы иметь под рукой ебаное ведро, чтобы сунуть несколько пальцев в рот. она слушает слова своих родителей, о том, что этой девушке посчастливилось заполучить самого лучшего мужчину, такого, о котором только можно мечтать, она слушает всех вокруг, но знает, что каждое их прикосновение, каждый поцелуй и нихуя не милой «зая» — игра на публику. надо признать, что это довольно отвратная игра, потому что у алины бы получилось намного лучше. а она была бы не прочь поиграть в любовь. 

алина думает, что эта девушка, которая носит фамилию трущева, хотя ранее была чусалиной и любимицей из двух дочерей, не заслужила ровным счетом ничего из того, что у нее есть. а еще алина думает, что руки сережи смотрелись бы намного лучше на ее мокрых бедрах, чем на талии улыбающейся старшей сестры. — алин, я работаю до семи, а сережа прилетает с москвы в три. ты могла бы его встретить? не хочу, чтобы он вызывал такси, и без того слишком устал, — голос сестры в трубке телефона заставляет алину закатить глаза и тяжело выдохнуть, потирая переносицу. на часах всего-то каких-то девять утра, а алина спала жалких пару часов после очередной вечеринки, которая напоминала о себе ноющими от танцев мышцами и легкой головной болью. — иди нахуй, мне нужно отоспаться, — вот, что должна была и хотела сказать чусалина, но вместо этого произносит ложь. за это долгое общение со своей семьей, а именно со старшей сестрой, алина уяснила одно — та пиздец, как сильно любит ложь на завтрак, обед и ужин. кажется, и на десерт тоже. а алине вовсе и не сложно в очередной раз нацепить на себя маску хорошей младшей сестры, хотя обе они понимали, что отношения их — гниль последняя, в которой нет и не было ни капельки искренности. — конечно, я встречу его, мне не сложно, — ложь звучит очень даже сладко. чусалина уверена, что старшая проглотит и ее, наверное, даже не задумываясь над тем, что правда для самой алины звучит намного лучше. быть младшей — это выполнять все просьбы своей старшей сестры и слушаться родителей. младшая сестра не может пойти и нажаловаться на старшую, потому что старшая, в большинстве случаев, всегда права. она ведь старше, она ведь знает, как будет лучше. ее надо слушаться, ее надо уважать. алина же ни капельки не уважает свою старшую и совсем не желает слушаться, но все равно ровно в четырнадцать сорок приезжает в аэропорт, чтобы встретить ее любимого мужа.

 алина любила эту понятную не всем магию аэропортов, любила залы ожидания, которые впитали в себя достаточно радостей и горести. она любила смотреть на взлетные полосы, наблюдая за железными птицами, которые уносили подальше от всех проблем. или наоборот доставляли прямо к ним на своих крыльях. интересно, трущев улетел от проблем или наоборот оказался в их самом эпицентре? когда он выходит в зал ожиданий с большой сумкой наперевес, машет алине рукой и широко улыбается, алине кажется, что вместе с ним из москвы прилетела и ее проблема. — привет, — это слово звучит так по-глупому из его уст, что алина почти что усмехается, но во время сдерживает себя, лишь кивая мужчине в ответ. между ними всегда были какие-то холодные отношения. алина бы сказала, что напряженные, но таковыми они не были. просто говорить с ним особо было не о чем, хотя на семейных ужинах чусалина все чаще и чаще замечала, что у нее с мужем старшей сестры намного больше общего, чем у нее самой. но трущев, видимо, считал, что безобидные разговоры с младшей сестрой своей жены можно приравнять к измене, а алина не любила казаться навязчивой. именно поэтому от аэропорта до машины они идут молча, а сергей только говорит о том, что в москве немного прохладнее и льет дождь. алине остается кивнуть, потому что, честно говоря, ее совсем не ебет, какая там погода в москве. они ведь не там. — тебя домой? — ее голос хрипит от долгого молчания и алина спешит прокашляться. в салоне дорогого автомобиля чусалина наконец-то чувствует приятный аромат одеколона сережи и зачем-то говорит ему об этом. так, блять, тупо. — вкусные духи, кстати. а трущев лишь смеется в ответ, пристегивая ремень безопасности и опуская на свои глаза темные очки. за черными стеклами не видно его глаз, но алине хватает одного лишь взгляда на его сжатые кулаки, чтобы понять, что мужчина напряжен. причины алина не знает, да и узнавать, честно говоря, не хочет. предпочитает вбить себе в голову мысль о том, что сергей просто не хочет возвращаться домой к жене, которая вряд ли ждала, но все равно строила из себя саму идеальность. молчание звенит, напрягает и рука алины тянется к маленькому колесику, чтобы увеличить громкость какой-то очередной попсовой дряни по радио. трущев, видимо, тоже устал от этой тишины и тянет руку в тот же самый момент, соприкасаясь своими теплыми пальцами с холодными пальцами чусалины. она отодвигает свою руку так быстро, насколько это вообще возможно. перекладывает на коробку передач, делая максимально сосредоточенный вид и то и дело поглядывая и зеркало заднего вида. сережа молчит, а алина ему за это благодарна. зеленый свет на каждом из светофоров, к которому они подъезжают, будто ебаный знак свыше, но алина знает, что рядом сидящий человек горит для нее ярко-красным. — приехали, — говорит очевидные вещи чусалина, когда они останавливаются у подъезда большой многоэтажки. старшей сестры и правда не было дома, это можно было понять по отсутствующей у подъезда машине, и алина пыталась отбросить то чувство радости, которое ей доставлял факт того, что сейчас сережа не окажется в объятиях своей жены. по крайней мере, до семи вечера точно. — поднимешься? ее этот вопрос с ног напрочь сшибает. алина хочет вопросительно изогнуть бровь и выронить лишь короткое «с хуя ли мне подниматься к тебе домой?». потому что это, блять, будет правильный вопрос. но она кивает. коротко кивает, отстегивая ремень и поворачивая ключ в зажигании. молча выйдя из машины, алина дожидается, пока сережа заберет свои вещи из багажника, и идет следом, когда он достает ключи от квартиры. благо, что живут они с женой на третьем этаже, поэтому не придется ждать лифта, тишина в котором могла бы совершенно точно убить. идеальным попаданием в висок. — здравствуй, сереженька, — соседка по лестничной клетке одаривает мужчину приветливой улыбкой, крепко прижимая к себе трясущуюся от страха собачку. пожилая женщина, наверняка, собирает сплетни и делится ими со своими подругами на лавочке у подъезда, и алина почему-то чувствует себя последней шлюхой, когда идет рядом с мужчиной, на безымянном пальце которого красивое золотое кольцо с гравировкой. 

 что вы там тогда написали? «навсегда»? алина помнит, как старшая хвасталась обручальными кольцами, но еще тогда понимала, что их «навсегда» самое временное, что только может быть в их жизни. чусалина бы с радостью сняла с него это кольцо, выкинув с крыши их многоэтажки, но разве сережа бы позволил? сережа застывает у двери собственной квартиры, пытаясь найти нужный ключ среди многочисленных в связке, уже собирается кинуть свою сумку на пол, а алина протягивает руку, успевая схватить. — блять, тяжелая какая. ты там кирпичи московские везешь? — удивляется чусалина, уже жалея, что вызвалась подержать эту сумку, которая, наверняка, была такой тяжелой только из-за подарков для любимой жены. 

 что там любила старшая сестра? дорогой парфюм, качественную косметику, туфли от модных домов. старшая сестра любила все, что угодно, но только не своего мужа. в этом алина почему-то не сомневалась. он наконец-то открывает дверь, толкая ее и пропуская девушку вперед. чусалина уже хочет скинуть с себя кроссовки, но не планирует здесь задерживаться. она сама не знает, зачем поднялась в квартиру своей старшей сестры и ее мужа, наверное, для того, чтобы подержать его сумку, пока он будет открывать входную дверь. — надеюсь, она оставила тебе что-нибудь в холодильнике, иначе придется до семи вечера сидеть голодным, — короткая усмешка на губах алины задерживается лишь на мгновение, и вызывает такой же короткий смешок со стороны сережи. в этот момент чусалина ловит себя на мысли, что он очень даже привлекательный, когда улыбается, а морщинки вокруг его глаз придают некого шарма, но вряд ли она скажет это вслух. — я привез бутылочку вина. может быть… — он даже не договаривает, потому что алина спешит его перебить вполне резонным вопросом. — разве твоя жена не захочет выпить с тобой бутылочку вина? — моя жена давно не пьет со мной вино. — сереж? — ведет бровью алина, внимательно смотря на мужчину перед собой и жалея, что все же не разулась. — мы все еще о вине говорим? — не уверен. она ждет всего: его громкого смеха или непонимающего взгляда, но точно не сильных рук на своей талии, которые слишком резко задирают черную толстовку, касаясь пальцами горячей кожи. теперь сережа для нее — очередной зеленый светофор, к которому она подъезжает, не останавливаясь.

за проезд на зеленый свет ведь не выписывают штраф? зеленый свет — правильный свет?

— было бы неплохо, если бы ты сказала мне остановиться, — его хриплый голос прямо на ухо звучит так же правильно, как и внезапный поцелуй за ухом, который заставляет ноги алины подкоситься. в ее голове миллионы вариантов развития всего этого, но есть один, который находится под графой «нужно». тот самый, где алина убирает руки трущева со своей талии, опуская ткань своей толстовки и скрывая обнаженные участки кожи, где она говорит, что он сошел с ума, а сережа объясняется тем, что просто слишком устал и запутался. а чусалина понимающе кивает, выходя из его квартиры и оставляя это все в прошлом, чтобы потом на ужинах не ловить взгляды сережи и не вспоминать мимолетное прикосновение его губ. но «нужно» не всегда приравнивается к «хочу». в данный момент алина хочет совсем другого. а на «нужно» всегда ведь клала хуй. с каких пор в этот раз должна поступить иначе? — скажу, но позже, — она ведет кончиком по пересохшим губам, поддаваясь вперед и накрывая своими губами губы напротив. нет поводов для волнения, старшая сестрица. этот поцелуй произошел по инициативе твоей шлюхи-сестры, а это значит, что твой муж все еще верен тебе. от макушки до кончиков пальцев. верен до тех самых пор, пока вдруг не опускает свои раскрытые ладони на чужие ягодицы, крепко их сжимая через ткань черных джинсов. но тебе ведь вовсе не важно знать все детали? тебе вообще не нужно знать о том, что произойдет в стенах этой квартиры. алина не сомневается, что произойдет. не сомневается с тех самых пор, как ее слепил зеленый свет светофоров. сережа не отвечает на поцелуй. алина на мгновение даже начинает сомневаться в нем. вдруг, и правда любит эту ебаную суку, которая его не заслуживает? вдруг и правда хотел приехать домой, оказаться в объятиях своей любимой жены, а тут перед ним хуева блядь — ее сестра? алине не нравится эта мысль. но очень даже нравится, когда трущев резким движением разворачивает ее за талию к себе спиной и с силой нажимает на поясницу, заставляя опереться локтями о гладкую поверхность тумбочки. на тумбочке лежат небрежно кинутые ключи, зажигалка, пачка сигарет, куча флаконов дорогих духов и стоит фотография счастливой семейной пары в рамочке. алина бы с радостью перевернула эти улыбающиеся лица от себя или и вовсе скинула рамку на пол одним взмахом руки, но она этого не делает. она смотрит прямо в глаза своей улыбающейся старшей сестры на фотографии, пока ее муж резким движением стягивает с нее джинсы. рваный выдох вырывается из ее грудной клетки. чусалина поднимает взгляд на собственное отражение, видя свои покрасневшие от возбуждения щеки в зеркале, видя ебаный огонек в глазах и то, как торопливо расстегивает рубашку трущев, путаясь в пуговицах. алина бы с радостью ему помогла, но все, что она делает — это трется своими ягодицами о мужской пах, ощущая, как орган в его штанах становится в разы больше. 

 чусалина — ебаная извращенка, потому что вдруг думает, может ли ее сестра захватить член своего мужа до самого основания; в каких позах он ее трахает и трахает ли вообще; нагибал ли он ее в этом же месте. но от этих мыслей желание не улетучивается. оно усиливается, превращаясь в прозрачную влагу, которая скапливается у нее между ног. сережа опять надавливает на поясницу, заставляет изогнуться в спине и совсем чуть-чуть приподнять ягодицы, а чусалина вовсе не против быть для него идеальной блядью. она впивается пальцами в края тумбочки, вздрагивая, когда мужчина одним движением стягивает с нее белье. — какая ты мокрая, сука, — эти слова следует сразу же после того, как указательный и средний пальцы трущева ложатся на влажные половые губы, раздвигая их и нащупывая чувствительный клитор. алине кажется, что слово «сука» в этом контексте вовсе не означает выражение его эмоций. ей кажется, что слово «сука» в этом контексте — она сама. она ведь не сдерживается. двигается назад, пытаясь насадиться на пальцы, потому что желание зашкаливает, а возбуждение становится не приятным — оно уже собирается болью внизу живота и тонкими прозрачными ниточками стекает по бедрам. а трущев не спешит, трущев мучает, мучительно медленно водя по половым губам и будто случайно касаясь бугорка. — трахни меня уже, — сквозь зубы, потому что оба знают, что никаким нежностям здесь места нет. это не тот секс, где алина будет долго ластиться, целоваться с мужчиной и ласкать его тело в ответ на ласки со своим. это тот секс, после которого на ее теле останутся не только засосы, но и синяки. но алине это даже нравится. она не против на завтрашний день обнаружить следы его грубых прикосновений. — а где «пожалуйста»? где, алин? я не слышу, — он завелся. нихуево так завелся, потому что по правой ягодице алины прилетает сильный шлепок, заставляющий ее вздрогнуть. она с трудом удерживает равновесие, утыкаясь лбом в холодную поверхность тумбочки. — трущев, блять, не беси, — а алина играет с огнем. не понимает еще этого, думает, что он просто решил поиграть в «папочку», иначе как это все назвать? но когда грубая мужская рука с силой обхватывает ее шею, а трущев притягивает ее к себе, заставляя прижаться спиной к мужской голой груди, чусалина понимает, что никаких игр здесь нет и не будет. она понимает это, когда он задирает ее толстовку, резко дергая бюстгальтер вниз и сжимая ее грудь в своей ладони, до боли выкручивая сосок. еще она понимает это, когда он больно шлепает по влажным половым губам ладонью, задевая слишком чувствительный клитор и заставляя алину вскрикнуть, пропуская по своему телу не особо приятную дрожь. — надеюсь, ты поняла, что со мной не следует разговаривать в таком тоне, — его горячий шепот на ухо очень даже ей нравится. чусалина не против была бы просыпаться от этого шепота и его руки у себя между ног, но знает, что этого никогда не будет. так просыпается старшая сестра. он ведь трахает ее так? трахаешь ведь, сережа? она не скажет ему то, что он хочет. она ведь плохая девочка, а сегодня еще будет использованной и оттраханой мужем своей старшей сестры. алину заводит эта мысль настолько, что она вполне может кончить без твердого члена в своем влагалище. алину заводит эта мысль настолько, что по ее ногам все еще стекает смазка. — смотри, как я буду тебя трахать, блять, — трущев рычит сквозь зубы, дергаясь вперед и доставая из карманчика своего рюкзака презерватив. алина даже не задумывается над тем, что трущев ездил в москву один, без жены, но прихватил с собой презервативы. она наоборот хочет поблагодарить его за то, что они так во время оказались под рукой. чусалина наблюдает, как трущев разрывает зубами презерватив, видит через отражение в зеркале. она ведь не сдерживается, соскальзывает своей рукой себе же между ног и начинает терзать себя пальцами, но получает по руке настолько сильно, что приходится зажмуриться. — не трогай себя, — и опять этот обжигающий кожу шепот. сережа больше не зеленый свет для нее, он ебаный красный, и горит очень уж ярко, а алина будто не видит, вжимает газ в пол и мчится, превышая дозволенную скорость. у него на руке татуировка и это выглядит очень уж соблазнительным. тем более в тот момент, когда трущев хватает алину за волосы, наматывая их на свой кулак. и тянет резко на себя, заставляя ее тяжело выдохнуть через рот и приоткрыть пересохшие губы. он раскатывает презерватив по возбужденному члену, но будто получает ебаное удовольствие от того, что перед ним изнывающая от нетерпения девушка. — так ты скажешь или нет? — сергей опять наклоняется к ее уху, и алина наконец-то чувствует его член, который утыкается в половые губы и трется о возбужденное место. — алина, просто скажи. он улыбается, проводит кончиком языка по ряду своих ровных и белоснежных зубов, водя головкой члена по половым губам и задевая клитор, а у алины буквально ноги подкашиваются и башню срывает. раньше она завидовала своей сестре, ведь у той было все, что она могла пожелать. теперь она завидует ей только из-за того, что у нее есть такой мужчина под боком. — иди нахуй, трущев, — алина произносит эти слова на одном выдохе, так и не давая ему то, чего он так хочет. но сереже это, кажется, уже и не нужно. потому что он входит резко, грубо и слишком глубоко, заставляя алину вскрикнуть. — не кончишь, пока я не разрешу, — властный голос прямо над ухом раздается как-то слишком отдаленно, пока чужая рука вновь и вновь тянет алину за волосы, а шея уже начинает неприятно ныть. но она ведь сама этого вроде как хотела. чусалина двигает своими бедрами навстречу, позволяя трущеву оставлять новые шлепки на своей нежной коже. хлюпающие блядские звуки похоти, удары их тел друг о друга, едва слышное мужское рычание и протяжные женские стоны — вот, что заполняет эту квартиру, пока ее хозяйка на работе. о чем она сейчас там думает, сидя в своем офисе? переживает, наверное, за мужа. думает о том, поел ли он, когда вернулся домой, заснет ли до ее приезда, ведь слишком устал. думает ли сережа сейчас о своей жене? вряд ли. он вбивается в податливое женское тело, откровенно наслаждаясь блядскими стонами и ногтями чусалины, которые впиваются в его бедра, когда он вновь и вновь тянет ее за волосы, заставляя прижаться спиной к своей груди. мужская рука наконец-то отпускает волосы, а ладони вновь задирают опустившиеся края толстовки, накрывая грудь с торчащими сосками. трущев разводит ноги алины чуть шире в стороны, соскальзывая пальцами ниже ее пупка и нащупывая клитор. — блять, — она себя ведь с трудом сдерживает, пока член яростно двигается внутри, а пальцы терзают вновь и вновь. сережа сказал, что она не кончит, пока он не разрешит, только алине плевать. разве она хорошая девочка? разве послушная? она прямо сейчас заполняет квартиру своей сестры стонами, потому что член ее мужа доставляет ей нихуевое такое удовольствие. и в глаза своей родне после этого она посмотрит безо всякого ебаного стыда.

трущев ведь — зеленый свет. зеленый — не страшно, зеленый — можно.

ей нужно мало, а ему, кажется, нужно все. иначе что он забыл между ног у сестры своей жены? алина отпускает себя, отпускает эту ебаную ситуацию и все на свете, позволяя оргазму овладеть своим телом, заполняя каждую частичку тела приятной дрожью и спазмами. она громко стонет, резко дергает бедрами, заставляя сережу выйти из себя, а члену — проскользнуть по влажным половым губам. ей нужно мало, поэтому чусалина с трудом стоит на ногах, и, наверное, упала бы перед сережей на колени, если бы он не держал за талию. а алина ведь и не прочь опуститься перед ним на колени. зачем ты держал?

зачем мы все это время сдерживали себя?

— алина, сука, — он злится, разворачивает ее к себе за запястье, усаживая на тумбочку. чтобы освободить место для своей одноразовой любовницы, сереже приходится скинуть все содержимое на тумбочке одним взмахом руки. чусалина видит, как падают ключи, сигареты и как закатывается куда-то под тумбочку зажигалка. еще она прекрасно видит, как разбивается рамка с фотографией счастливой пары. как ты, трущев, объяснишь это любимой жене? скажешь, что зацепил случайно? или все же расскажешь, как посадил на эту тумбочку ее сестру, силой разводя ноги и входя в теплую и пульсирующую девушку, сжимающую собственную грудь в своих длинных пальцах? сергей целует. целует глубоко, мокро и грубо. так же блядски глубоко, как сейчас вбивается его член в уже расслабленную чусалину. и рука уже не так грубо хватает ее за шею, даже как-то нежно и будто с любовью в глазах, но алине просто кажется. одноразовый секс не решает ровным счетом ничего. она забудет об этом уже завтра утром, а он, возможно, даже сегодня вечером, когда жена вернется с работы и будет недовольно качать головой на разбитую рамку с их фотографией с отдыха. трущев делает еще несколько толчков и кончает, утыкаясь лбом куда-то в плечо чусалины. он замирает, оставаясь в ней, а она зачем-то поглаживает по голове, ловя рваные мужские выдохи и целуя в ебаный висок, будто имеет на это хоть какое-то право. чусалина та еще ебанутая. ей всегда казалось, что секс — это лишь утоление своих животных потребностей и ничего больше, а осознанные поцелуи, прикосновения и нежности — серьезный повод для того, чтобы начать волноваться. именно поэтому ей не нравится, как крепко он сжимает ее в своих объятиях, оставляя поцелуи на обнаженном плече. именно поэтому чусалина спрыгивает с тумбочки, натягивая на себя джинсы и плевав на то, что бедра мокрые от собственной смазки. — вкусное вино ты привез с москвы, — шепчет как-то глупо и совсем не в тему, облизывая собственные пересохшие губы, но трущев смеется. опять смеется, как тогда в машине: беззаботно и легко. и в этот момент алина понимает, что он забудет. ей не хочется говорить с ним. совсем не хочется слышать какие-либо его объяснения, потому что они здесь не нужны. алина возвращает бюстгальтер на прежнее место, поправляет толстовку и выходит из квартиры, как последняя шлюха, выполнившая свое дело. не хватает только смятых купюр, в спешке засунутых в задний карман джинсов. сестра [16:56]: 
все хорошо? сережа дома?



вы [17:02]:
 да. 



сестра [17:03]: 
спасибо, что подвезла.