Переменные

Пятый пишет на его коже чёрным маркером, закрашивая татуировку. Руки Клауса отчасти чистые, но тут и там можно заметить упрямые линии мёртвых имён и несуществующих вычислений. Клаус чувствует себя по-настоящему отвратительно, потому что Пятый не приходил в себя месяц, а заставить его поесть — невозможно. Пришлось достать шприцы с успокоительным и кормить его чуть ли не через трубочку, как больных анорексией. Каждый чёртов день. А потом он просыпался и мгновенно перемещался в ту самую комнату, которую Клаус воистину возненавидел. У Пятого энергии за троих, стойкости за пятерых и жизни за всю их семью. Пятый уже должен был свалиться с ног и быть прикован к постели из-за переутомления — у него фиолетово-жёлтые синяки под глазами, висящая мешком одежда, которую он носил ещё в детстве, и тусклый взгляд. Даже если стоять прямо перед ним, встряхнуть его и закричать прямо в лицо — не отреагирует. Пятый исчез, никуда не перемещаясь, и Клаус хочет выть от этого. Раз в три-четыре дня Клаусу удаётся вернуть Пятого в кровать и уговорить его поспать. Клаус хочет думать, что он спит, а не послушно закрывает глаза и продолжает что-то считать в своей голове. Пятый похож на призрак самого себя и Клаус морщится от горечи сравнения — он видит души, а сейчас осталось только тело с неживыми глазами. Это чересчур иронично даже для него. Клаус не говорил с ним… он уже не помнит, когда в последний раз говорил с ним. С Пятым. Не с его вечными отговорками, что он не спятил; не с его язвительными колкостями; не с его отражением — а с ним лично. Клаус готов был даже часами слушать о том, как во всём грёбаном городе никто не в состоянии приготовить нормальный кофе. Пятый молчит слишком долго — Клаус вновь начинает забывать как звучит его голос. Однажды Пятый начинает зарисовывать его татуировку. Он обводит эмблему по контуру, закрашивает её, а потом и оставшуюся бледную кожу. После него остаётся закрашенный зонт, влажная от чернил кожа и спрятанная метка имени соулмейта — чёрная дыра. Пятый находит где-то банки с чёрной краской и затрагивает стены небольшой малярной кистью. Мазок за мазком, банка за банкой, слой за слоем. Пятый выкрашивает стены в шесть слоёв чёрной краски. Цвет получился настолько тёмным, что стал поглощающим. Бескрайное и пустое ночное небо. Клаус уверен, что тьма и смерть имеют именно такой оттенок. Пятый забивает окно доской, гвоздями и молотком в два часа ночи; он всё закрашивает чёрной-чёрной краской так, что на этаже невозможно находиться — Клаус пытается увести оттуда Пятого, но ему нипочём ни чужие руки поперёк тела, ни удушающий химический запах дешёвой краски. Пятый сдирает одинокую лампочку с потолка вместе с проводом и выбрасывает за порог. Он закрашивает пол и дверь со своей стороны. Краска сохнет и Пятый делает ещё один слой, уничтожая все числа, имена и шёпот, что гулом отдаётся в голове — Клауса уводит из дома Диего, потому что им хватит одного сумасшедшего брата. Клаус сопротивляется, хотя и понимает, что Диего прав, что все они правы — Пятого не спасти. Нельзя спасти человека от его тени. Комната — это чёрное Ничего. Небытие, Пустота, сама Бездна без границ, рамок и пределов. С одним единственным жильцом на бесконечное пространство. Без света, без смысла, без спасения. Вне времени, вне контекста, вне разума. Пятый думает, что прошла вечность — на деле два часа и Клаус всё же вытащил его оттуда. Свет из тёмного неосвещённого коридора — ослепляющий; Клаус с его вечно холодными руками — ужасно тёплый; призраки собственного прошлого — насмешливо идут следом. — Ужасно выглядишь, — замечает Пятый, ломающимся тихим голосом, и Клаус думает, что ему послышалось. Он неверяще смотрит на Пятого и тот изломанно улыбается, осознанно проводя пальцами по чужой щеке. Клаус запоминает этот момент на всю свою треклятую несчастную жизнь, потому что он не может вспомнить, когда был так счастлив. Пятый очнулся спустя четыре месяца. Они все понимали, что это долго не продлится; что такой сознательный, саркастичный Пятый — временное антипомешательство рассудка; что скоро он вернётся в ту комнату. Её бесполезно запирать, сжигать или попробовать замазать краску, как минимум, Пятый просто найдёт другую комнату, замков для него не существует. Но на самом деле эта комната пугала их всех до дрожи; пугала больше, чем сотни мёртвых имён и ненастоящие вычисления — в комнате жила тьма. Та самая из глубин человеческой души, из недр мироздания, из самой гадкой твари, которая только ступала по этой земле — самого кровожадного убийцы. Пятый никак не комментировал эту комнату, своё поведение или на что он смотрит в пустоте — Клаус бы пошутил, что тот начал видеть призраков, но это слишком неуместно. Клаусу кажется, что от той-проклятой-комнаты за километр несёт смертью; уж в этом он разбирается, как никто. Когда Пятый посреди ночи просто испаряется из кровати — Клаус не удивляется, старается убедить себя, что ему не больно и сжимает зубами подушку. Пятый тонет в черноте своей пропащей души. У Клауса красные сухие глаза и нервный смех, когда он не может стереть маркер с татуировки и имени соулмейта. Когда они не могут открыть и приходиться её выламывать — Клаус не удивляется; когда за дверь оказывается пустое чёрное ничего — Клаус только старается не рассмеяться в голос; когда грёбаный маркер стирается, а за татуировкой исчезает цифра пять — Клаус поливает комнату бензином и кидает в неё окурок. Когда после своей смерти от передоза он встречает улыбчивого Пятого с косой под ногами, то даже не удивляется. — Только не говори мне, что ты убил Смерть, — Клаус очень надеется, что в загробном мире у него есть шанс закурить. — Она была лишней, согласно моим уравнениям, — сказал Пятый и у Клауса выпала зажигалка из дрожащих пальцев. На его руке всё ещё нет цифры пять; у Пятого руки в крови и шрам поверх метки соулмейта. Клаус улыбается через силу, не сводя с него глаз. Всё — нереально. Проекция больного сознания. Осталось понять одно: чьего сознания, Клаус? — Сколько мне насчитать, чтобы всё это оказалось сном? — он спрашивает через боль и хрип, потому что для него это всё перебор. — Я рад, что ты спросил, — склоняя голову на бок, соглашается он. Пятый учит Клауса считать своими уравнениями.