Приют

       Найл шёл по улице, держа маму за руку. На разрисованные стены мочились собаки, несколько подростков делили между собой самокрутку, никто не обращал на них внимания. Проходя мимо магазина комиксов, около которой лежала гора мусорных пакетов, обросший мужчина в грязной одежде блевал в бак.  — Ужас… — с омерзением прошептала мама, отводя сына в сторону.  — Дамочка, вам что-то не нравится? — услышавший мужчина вытер рот рукавом зелёного порванного плаща. — Так скажите, сука, в лицо!  — Я не собираюсь спорить с вами. Тем более, при ребёнке.  — Довыёбывайтесь ещё, блять! Где ваш муж, почему он разрешает своей бабе так себя вести? — не отставал он. От него несло смесью дешёвого пойла и табачного дыма.  — Да как вы смеете!  — Уйдите от моей мамы! — Найл вышел вперёд, хоть ноги у него и дрожали от страха.  — Пошли нахуй, арабы сраные! — мужчина резко провёл рукой перед ними, от испуга мальчик повалился назад, на дорогу.  — Найл! Оглушительный крик мамы, и вечерний автобус, сбивший его. Она закричала, хватаясь за голову. Бомж убежал, не желая брать на себя ответственность за смерть ребёнка. Водитель моментально вышел из автобуса.  — Это не моя вина, он сам на дорогу выбежал, видели? — прокричал он сразу. — Все тут свидетели, я не при чём!  — Найл! Позвоните в скорую! — рыдала мама, прижимая окровавленное тело сына.  — Я не собираюсь в тюрьму из-за вашего тупого сына! — нервно продолжал водитель, закуривая сигарету.  — Кто-нибудь, позвоните в скорую! — продолжала кричать в слезах его мама, но никто не звонил. Все столпились над этой сценой, кто-то снимал на телефон, но скорую не набирал.  — Блять, я же только недавно вышел…  — Что это с ним? — послышалось из толпы. — Боже, смотрите! Тело Найла запрыгало в конвульсиях, как при эпилепсии. Кости, торчавшие из-под кожи, лезли внутрь, переломы срослись, ссадины и раны затягивались. Все продолжали снимать это.  — Мама, мне больно… — прохрипел Найл, чувствую привкус крови во рту.  — Найл… — она смотрела на него с нескрываемым ужасом в глазах. Окружившие их люди шептались, переглядывались. Почему? Что он сделал?  — Что произошло? Почему всё смотрят? И почему… так больно?  — Найл, что ты такое? — мальчик не знал, что на это ответить.        Мальчик сидел в своей комнате, на кровати, сжимая в руках плюшевого Дэдпула. Внизу родители разговаривали с кем-то по поводу Найла. Многое он не разобрал, но слышал плач мамы. Она плачет из-за него. Зачем он нужен тем дядям? Он не хочет, чтобы у них дома сидели эти серьёзные люди и говорили о нём. Он даже не знал, что произошло.  — Найл, да? — к нему вошёл толстый мужчина в чёрном костюме, от жара у него вспотели подмышки, длинные каштановые волосы, сальные, будто не мытые две недели, он собрал в хвост. Мужчина улыбнулся своими жёлтыми зубами. — Я Константин Драгунский. Твой друг. Нам сказали, что ты одарённый маленький мальчик. Сколько тебе?  — Мне девять, сэр. — неуверенно ответил Найл, сильнее сжимая Дэдпула.  — Хороший возраст. Ты знаешь, почему я пришёл? — Найл покачал головой. — Потому что ты особенный ребёнок. Ты попал под автобус, который переломал тебе все кости, но через пару минут был уже как новенький.  — Я не хочу быть особенным, сэр. Я хочу к маме…  — Это уже не тебе решать, сынок. Ты таким родился. Пусть ты этого и не хочешь, но ты — ключ к спасению мира, понимаешь?  — Н-нет. Мне страшно.  — Понимаю, ты ведь ещё такой маленький, многое для тебя непонятно. Поэтому ты должен поехать с нами.  — Нет! — внезапно крикнул Найл. — Я не хочу уходить, не хочу! Я останусь дома, с мамой и папой! Они не отпустят меня, я не поеду!  — Найл, успокойся. — вошедший отец обнял сына. Он был потный, взволнованный, от него пахло спиртом. — Всё будет хорошо. Поезжай с ними.  — Я не хочу! Я останусь с тобой, и с мамой!  — Нет, не останешься. — дрожащим голосом заткнул Найла папа. — Ты не можешь.  — Идём, Найл. Вещи можешь не собирать. — Драгунский повёл мальчика за собой.  — А где мама? Я хочу увидеть маму.  — Она не будет с тобой говорить, Найл. Она не в состоянии.  — Но папа…  — Найл. — Джозеф сел перед ним, снимая с себя толстовку своего колледжа. — Когда будет холодно, надень её. Мы с мамой любим тебя, и никогда не прекратим, но сейчас лучше поехать с ними.  — Папа.  — Я люблю тебя, сын. Помни о нас. Найл сел в чёрную машину, Драгунский и второй мужчина за рулём закурили, выдыхая в салон клубы дыма.  — Не волнуйся, Найл. — подбодрил его Драгунский. — Всё с тобой будет хорошо. Всё таки, ты спасёшь наш мир. Пока Драгунский говорил, Найла волновало лишь одно: его боялась родная мама.        Они ехали долго. Очень долго. Дни сменялись ночью, солнце — дождём. Питался Найл тем, что ему покупали на заправках: шоколадными батончиками, чипсами, хот-догами. Водитель и Драгунский постоянно курили, а последний ещё и пил. Часто говорил о том, что дети, как Найл, должны спасать мир, якобы, их дары предназначены для благих дел.  — Вот ты, дружище, — говорил он через пелену водки с апельсиновым соком. — своей регенерацией можешь спасать жизни. Лекарство от рака, вируса Эбола. Найл молчал, слушая Драгунского и стук дождевых капель об стекло.  — Когда мы приедем?  — Уже скоро, малыш. — ответил водитель. Они проезжали через хвойные леса, Драгунский уже заснул пьяным сном. Найл не переставая смотрел в окно, прижимая Дэдпула к себе. Высокую стену, построенную из белых и серых камней, обвивали вьющиеся растения. В центре стояли автоматические ворота из чёрной стали. Водитель достал телефон, нажал на дисплей, и ворота отворились.  — Вот твой новый дом, Найл. — он хмыкнул, когда за деревьями показался приют. Чёрно-бежевый унылый особняк, на вид старый, но величественый. Высокий, со статуями ангелов на крыше. Подъезжая ближе, Найл увидел женщину с зонтом. Она ждала около входа, двустворчатые двери из стекла. Перед этим входом стоял пустой фонтан с каменными русалками, а по бокам дороги — мраморные мужчины и женщины в балахонах.  — Здравствуй, Найл. — она улыбнулась ему, укрывая под зонтиком. — Я Ева, одна из твоих воспитательниц. Проходи, знакомься со всеми. В правой стороне зала стояли закрытая дверь и лестница наверх, под ней вход в коридор, в левой — вход на кухню. Везде он видел других детей, кто-то старше, кто-то младше. Один азиатский мальчик показывал небольшой толпе маленькие огненные фигуры на ладони, другая девочка замораживала дыханием окна и рисовала на них. На телефон Евы пришло сообщение.  — Эфан, — она позвала огненного мальчишку. — покажешь нашему новенькому дом? Эфан посмотрел на Найла с раздражением. Он выхватил Дэдпула из рук мальчика.  — Что это такое, дылда?  — Отдай мне игрушку.  — Что ты умеешь? Превращаешься в животных, общаешься с техникой? — Найл попытался выхватить игрушку, но Эфан оттолкнул его. Мальчик упал на пол, услышав хихиканье. — Ты глухой? Я спрашиваю.  — Отдай мне игрушку. — дрожащим голосом повторил Найл.  — Идиот. Так хочешь своего Хренпула? Эфан кинул его в мальчика, и она, только приземлившись ему на руки, ярко загорелась.  — Играйся с ним дальше. — Найл смотрел на горящего Дэдпула, лежащего на полу. Его ему выиграла мама на карнавале. Мама, которую он больше не увидит. Которая боится сына настолько, что не захотела прощаться с ним. Слёзы сами потекли из его глаз. — Какого чёрта ты плачешь? Совсем рехнулся? Найл снял очки, вытирая слёзы ладонью, но они не останавливались. Эфан, злобно оскалившись, снова толкнул Найла, отбросил в сторону его очки.  — Хватит рыдать!  — Я хочу к маме…  — Маменькин сынок сраный!  — Отъебись от него, Эфан. — к Найлу подошла худая девочка лет двенадцати–тринадцати. На лице не было никаких эмоций, будто маска.  — Не влезай, девчонка! Он плачет в первый же день! Ты мерзкий! Она ударила его в область паха, и Эфан прогнулся, тяжело дыша. Мальчик упал на колени, прижимая руки между ног.  — Т-тупая девка, как ты…  — Это что, слёзы? Эфан, ты плачешь?  — Эллисон… ты… — он закашлял, не вставая с колен.  — Не доёбывайся до новичка. Эллисон повернулась к хнычащему Найлу, прижавшегося к стене. Она была красивая, очень бледная, через футболку выпирали её рёбра. Посмотрев на него холодным взглядом, она сказала.  — Научись стоять за себя. Без этого ты не выживешь.

***

       Солнечный день бил через окна золотистыми пятнами, наполняя комнату жёлтым. Пыль парила в воздухе, свет ослеплял, стояла духота. Найл сидел на кровати в белой футболке, потный, тяжело дыша. Из глаз у малыша текли слёзы, он сжимал худые руки на коленях. «Нет, не надо, пожалуйста!» «Прекратите, мне больно! Мне очень больно!» Ты герой, Найл. Ты спасёшь мир. Тело горело, порезы и раны ещё не зажили до конца, напоминая о себе болью и бледными линиями на смуглой коже. Под ногтями засохла кровь, окрашивая их в тёмный оттенок. И это не конец. Только начало.  — Найл. — Ева осторожно вошла в комнату, прищурившись от яркого света. Её лицо казалось жёлтым, и от того – болезненным. — Идём.  — Нет! — Найл закричал, закрывая лицо. — Нет! Я не пойду!  — Ты должен.  — Нет! Нет! Мне сделают больно!  — Надо вытерпеть. Мы это делаем с благими намерениями. Ева подошла к кровати, заставив мальчика отползти назад.  — Найл, не капризничай. Идём заниматься.  — Я-я не хочу, чтобы мне делали больно! — сквозь слёзы кричал он. Ева дотронулась до его шеи, он вздрогнул, вытянул руки вперёд. Она погладила его, обещая, что всё будет хорошо. Стоило ему немного успокоиться, острая боль пронзила его тело, отправив мальчика в бессознание.        Всё перед глазами плыло, солнечный свет бил в лицо мальчика. Голова кружилась, он не до конца понимал, что происходит. Нет, нет, нет. Только не опять. Найл не может больше это терпеть. Его руки и ноги сковали кожаными ремнями, он лежал на койке полностью голым. Найл сильно вспотел, то ли от волнения, то ли от жары. Он чувствовал, что мокрая кожа прилипала к покрывалу. От духоты дышать казалось невозможным.  — Прости за такую резкость, Найл. — вошедший мужчина в фартуке натянул перчатки. — Но ты не давал нам выбора.  — Не надо, Рик. — из-за пересохшего горла это прозвучало тихо и вяло. Рик достал сигарету и поджёг её, держа во рту. Он копался в медицинской тележке, наполненной разными инструментами. Плотно закрытые окна не давали табачному дыму выветриться из освещённой жёлтым комнаты.  — Рик. — вновь захныкал Найл. Жужжащая муха кружилась у головы мальчика, периодически приземляясь на него. Дым наполнял комнату, дышать стало ещё тяжелее.  — Мне жаль, Найл, но это вынужденные меры. — неискренние слова Рика били по ушам. Он наклонился над ним, в солнечном свете его потный лоб сверкал, капельки падали на лицо Найла. В руке он держал скальпель.        Мальчик проснулся глубокой ночью. Подняв голову с мокрой от слёз и соплей подушки, он ощутил холод. Окно открыто. Тело не могло оправиться от сегодняшнего, руки тряслись. Воспоминания об этом. И такое будет с ним каждый последующий день.  — Найл, мы тебя разбудили? — шёпотом спросил Валли, сидящий с другими мальчикам в середине комнаты. — Извини, хочешь к нам?  — Не приглашай его, идиот! — злобно зашептал Эфан. Что они делают? Найл спросонья не разглядел. Эфан, Валли, Ник и Адам сидели друг рядом с другом, в окружении горящих свечей. Ничего не разобрать.  — Давай, будет ещё приятнее.  — Нет! Найл протёр глаза, надел очки и пригляделся. Увиденное смутило его. Они сидели без штанов, держа руки на причинных местах друг друга. Зачем? Что происходит?  — Ч-что вы делаете?  — Так воспитательницы делают для дяди Драгунского, — сказал Ник, двигая руку на штуке постанывающего Эфана. — Давай с нами? Найл сразу отказался. Он не хотел так делать, ему не казалось это приятным. Ему было неловко, и страшно. Особенно когда Валли, под возмущение Адама, сел на кровать Найла и прикоснулся к его руке. Тот сразу же убрал её, отползая назад.  — Не бойся. Это приятно. Валли стянул с него штаны. Он осторожно прикоснулся к нему, поглаживал, тянул верх, сжимал. Найл задрожал, попытался оттолкнуть. Валли взял его в рот. Было влажно, Найл закрыл глаза. Он хотел только, чтобы Валли перестал. Это странно, а не приятно. Но вместо этого Найл представил Эллисон. Как она берёт в рот, а не Валли. Ему понравилось, он не открывал глаз. Лицо Эллисон, её рот, язык, тело. Но это был Валли. С его тёмной кожей, отросшими волосами.  — Хватит, Валли… перестань. Но он не переставал. Он продолжал делать подобное с мальчишкой всю ночь.