Что они любят?

Впервые Тони фиксирует проблему несколько неосознанно и не в самый способствующий тому момент. Обессиленно падая на все еще подрагивающего и крепко зажмурившегося Питера, он хрипло тянет: — Пятница, детка, сохрани запись. В моей унылой старости это будет лучшим афродизиаком. — Что?! Нет! Пятница, не надо! — Питер так встревоженно вскидывается на постели, что едва не спихивает ее вроде как законного хозяина на пол. — Почему? — резонно интересуется Тони. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, мистер Старк, ну удалите, пожалуйста! Питер одновременно умеет быть настойчивым, как Стив перед боксерской грушей, и умоляющим, как щеночек зимой под дверью. Тони не остается ничего иного, кроме как пожать плечами и выполнить просьбу. Пацан стесняется, в принципе, ничего странного. Но звоночек уже прозвучал, а информация принята и сохранена, пусть Тони пока и не совсем в состоянии ее обработать надлежащим образом. Но Тони не был бы Тони, если бы неосмотрительно упускал из виду то, что напрямую касается близких ему людей. (Вопрос о том, каким образом Питер Паркер умудрился занять в этом немногочисленном списке едва ли не лидирующее место, он пока предпочитает не обдумывать.) Постепенно подозрительных фактов, которые теперь Тони отмечает более внимательно, становится все больше. Питер почти никогда не смотрится в зеркало дольше необходимого минимума, не любит видеозаписи со своим участием, кутается в растянутые и бесформенные балахоны, которые Тони, в общем-то, даже нравятся, несмотря на фантомную боль в том месте, где у него, наверно, гнездится чувство Прекрасного. Вывод прост и однозначен, как доказательство теоремы Пифагора. Питер совершенно непостижимым образом считает себя непривлекательным — что в мозгах у этих подростков?! — и не любит себя так, как того достоин. То есть так, как любит его Тони. Тони Старк полон решимости это исправить.

***

Сообщение от Тони приходит как всегда во время перемены между уроками. Эта вроде как малозначащая деталь греет сердце Питера так, словно у него маленькое солнце притаилось за пазухой. Хотя зачем ему маленькое? У него есть большое. Самое большое и самое красивое в живописной картине мира Питера Паркера. То самое, что сейчас должно скучать в необъятном зале заседаний совета директоров «Старк Индастриз». То самое, что однажды, ни на миг не задумавшись, позвонило Президенту во время важного приема в Белом доме. И то самое, которое при всем при этом тщательно отслеживает расписание уроков Питера и никогда не позволяет себе отвлечь его во время занятий звонками или сообщениями. Питер счастлив? Нет. Это нельзя назвать просто счастьем. Он свято убежден: то, что он чувствует, просто невозможно облечь в словесную форму. И лучше и не надо. Питер суеверно не хочет озвучивать вслух то безумие, что с ним творится. Пусть его большое, самое большое в мире солнце действительно спрячется от всего мира у него за пазухой, и тогда никто, ни один злодей, пришелец или колдун не сможет его у Питера отнять. «Я соскучился. Хочу тебя прямо сейчас». Вот так. Кратко и емко. И ведь Тони, развлекающемуся сейчас отправкой фривольных сообщений прямо посреди сборища пафосных толстопузов, совершенно плевать, что у Питера в голове случилось небольшое локальное землетрясение. «Хочу разложить тебя на столе в мастерской. У меня даже сейчас стоит, стоит лишь представить твое белое тело на черной столешнице. А ты как хочешь?» Питеру очень хочется протереть глаза. За все, пока не столь долгое время их вроде как романа Тони ни разу не писал чего-то столь откровенного и, будем честны, возбуждающего. Питер позорно балансирует на грани того, чтобы ответить что-то вроде: «Ээээ? Что…?» Ибо ничего более умного в его голове, вмиг капитулировавшей под натиском картин однозначной направленности и гормонов, пылко рвущихся в бой, не появляется. Впрочем, даже для него такой ответ — это слишком и, позависав над смартфоном в поисках остроумного и желательно горячего ответа вплоть до начала следующего урока, он ограничивается тем, что отправляет смайлик. Смайлик. Да. Смущенно подмигивающий. Питер, ты — гений. Такими темпами Тони тебя не на столе разложит, а умилится, коряво споет колыбельную, включит мультики Диснея классического периода и, целомудренно поцеловав в лобик, тихонько прикроет дверь за собой. Ну уж нет! Вполуха слушая и ни черта не слыша объяснения миссис Пэрриш, Питер твердо намерен добиться от Тони исполнения обещанного.

***

— Питер, мистер Старк просил тебя, когда ты придешь, присоединиться к нему в холле восемнадцатого этажа, — прилежно информирует его Пятница, как только он заходит в лифт. — Зачем? — недоуменно вырывается у Питера. Их спальни расположены гораздо выше. Ниже двадцать пятого, насколько известно Питеру, вообще нет жилых помещений. Какого черта Тони туда занесло? Но Пятница ожидаемо дисциплинированно сообщает, что эта информация Питеру недоступна, и что ответ он получит от самого мистера Старка. Что ж, любопытство Питера согласно подождать до восемнадцатого этажа. Хотя уже на втором он снова вспоминает те сообщения, нервно облизывается и пытается сообразить: там вообще кровати есть? В смысле, столы. Возбуждение, поселившееся в закоулках мозга еще днем, так никуда и не исчезало. Бродило по венам искрами затухающего костра, которому достаточно малейшего дуновения ветерка, чтобы полыхнуть заревом от края до края. А тут не ветерок, тут шквал, тут буря, тут Старком пропитано всё и вся. Тут Питер начинает подрагивать от нетерпения и нервно сжимает кулаки от того, что проклятый лифт ползет так тихо. Надо было своим ходом через окно! Наконец Пятница ровным голосом сообщает, что лифт достиг своей цели, металлические створки радушно разъезжаются, и Питер в миллионный раз чувствует, как земля уходит из-под ног. Кто бы мог подумать, что парень, бесстрашно забравшийся в невообразимую высь монумента Вашингтона, боится свалиться на ровном месте просто оттого, что видит Тони Старка. Такого близкого. Такого нужного. Такого своего. О боже! (Питер не уверен, к кому это относится). — Привет, — бархатно мурлычет тот и, выдернув Питера из лифта, сразу же не отходя от дверей, утягивает в поцелуй. Еще поверхностный, еще только намекающий, но Питеру и этого достаточно, чтобы сердце — и тело, да! — возмущенно затребовали большего. — Что это такое сегодня было? — чуть-чуть отстранившись и пытаясь приструнить взбунтовавшиеся нервы, нервно спрашивает он. — А что было? — встревоженно сводит брови Тони, руки которого уже давно бродят изведанными тропами по спине Питера и ласкают торчащие лопатки. — Я что-то пропустил?! Читаури вернулись с подмогой в лице имперских штурмовиков? Нед перешел на темную сторону силы? Спасенные котята объединились и избрали тебя своим императором? Питеру очень хотелось бы быть серьезным и хотя бы номинально насупить брови, показывая, что он думает по поводу этого неуместного юмора. Но против воли его губы расползаются в улыбке. Ну серьезно — кто бы не смеялся, представив себя Императором Спасенных Котят?! Не то чтобы Питер хоть раз мечтал о власти, но от этого титула даже ему было бы сложно отказаться. И все же… — Вы прекрасно знаете, о чем я. Прошептав это, он резко задыхается, потому что гениальный стратег Тони Старк нахально решает отвести от себя атаку и применяет старый как мир метод лучшей защиты в виде нападения. Он приникает губами к ушку Питера, которые он просто обожает. Они слишком мягкие, слишком гладенькие, слишком вкусные. Все слишком. Весь Питер — «слишком». И это так идеально для Тони, которому всегда — «мало» Питер тает, плавится, тонет, отвечает. И сам не замечает, как его, сметенного в астрал жадными поцелуями, затаскивают в комнату. На первый взгляд, весьма ограниченный активными наступательными действиями Тони, самую обычную комнату. Да и черт с ней, комнатой… Сначала надо решить более важные вопросы. Например, с тем, что мучительное желание у Питера скоро из ушей повалит огнедышащей лавой, а эта железная зараза, рисуясь своей выдержкой, даже к кровати не придвигается. И где, черт подери, обещанный черный стол?! Питер почти на ощупь движется к середине комнаты и несказанно рад, когда кровать приветливо бьет его под коленки, и он счастливо на нее валится, утягивая Тони за собой. Он выкручивается из джинс с удивительной скоростью: любая змея, сбрасывающая кожу, обзавидуется и запишется на мастер-классы. Тони тут же оказывается рядом. Дышит тяжело и сорванно, сжимает бока горячими ладонями. Питеру кажется, что он — льдинка, которая в этом беспощадном огне сейчас растает и останется маленькой лужицей. А как же тогда секс? — Стол в другой раз, — лихорадочно вспоминает он, пока губы Тони ворожат над его шеей, — я с этой кровати не уйду, пока вы не удовлетворите все запросы моего... Как вы там говорили? «Ненасытного подросткового либидо»? Ну вот… Насыщайте, — шепчет он прямо в губы Тони, сцеловывает его довольную ухмылку и откидывается назад, добровольно вручая себя в его руки. Даже в пылу предвкушения и выматывающего возбуждения он каждый раз не может не удивиться тому, насколько же это взаимно. Пора бы уже привыкнуть, что Тони смотрит на него таким хищным взглядом, о каком Питер и мечтать не мог. Вдавливает в постель так, что в груди отчаянно не хватает кислорода. Трется о бедро Питера таким твердым членом, что от желания скорее ощутить его в себе Питер вот-вот завоет. Пора бы привыкнуть, но невозможно. Питер до сих пор не понимает, как он сорвал этот джек-пот. Но раз этот приз все же достался именно ему, только ему, Питер сделает все, чтобы насладиться им по полной. Ему надоедает ждать, в конце концов, смущаться любого проявления инициативы он перестал уже с пару месяцев. Хватая ртом воздух, он все же отталкивает Тони — боже, это даже звучит как святотатство! — юрко переворачивается и встает на локти и коленки, приподнимая задницу. — Давайте уже! — он сам не понимает, просит или приказывает. Но Тони, судя по короткому, задушенному смешку, в восторге от обоих этих вариантов. Он отвешивает легкий шлепок по охотно подставленным ягодицам и, схватив Пита за талию, притягивает к себе. — С каких пор ты стал таким развратным, малыш? — голос льется в самое ухо горячей патокой и обволакивает мозг сладким туманом. — С вами и не таким станешь, — хрипло бурчит Питер в ответ и невольно виляет задницей: да сколько можно?! — Ах ты, маленький негодник… И наконец-то, господи боже, наконец-то Питер чувствует, как Тони входит в него. Если бы Питеру пару лет назад сказали, что высший кайф в мире — это чувствовать в себе член чужого мужика, он бы потерял дар речи от возмущения. Но есть чужие мужики — а есть Тони. А это, между прочим, две большие разницы. И поэтому Питер сейчас тихо скулит, уткнувшись взмокшим лбом в подушку, стискивает шуршащие простыни так, что вот-вот снова порвет, пытается насадиться сильнее, выгибается, подставляется, отдается. — Питер… — шепчет Тони, замедляя движения просто до неприличного, — мой прекрасный Питер… Ты вообще знаешь, как ты сейчас красив? Не то чтобы Питер вообще способен в данную минуту что-то воспринимать адекватно. Но Тони так настойчив, что Питер делает усилие и пытается понять, какого хрена Тони от него чего-то вообще требует?! И это в тот момент, когда от мозгов осталось лишь робкое воспоминание, колышущийся кисель, а Тони почему-то ждет их немедленного возвращения. Извращенец. Все-таки Питер героически выплывает из бушующего моря похоти, вожделения и неги, и именно в этот момент Тони жарко шепчет: «Посмотри на себя моими глазами». Питер не успевает даже ахнуть, как Тони резко хватает за локоть и тянет на себя так, что Питер выпрямляется и прижимается спиной к его груди. От удивления он даже забывает, что вроде как собирался возмущаться на это безобразие. Да что там! Это звучит полным кощунством, но он даже на миг теряет из виду, что член Тони все еще в нем. Слишком неожиданная картина бьет по глазам яркой вспышкой. Только такой недотепа, как он, мог не заметить, что вся стена слева от кровати — одно огромное зеркало. Хотя нет, совсем не странно, что он этого не увидел. Вплетаясь в объятия Тони и облизывая его язык в своем рту, крайне сложно оценивать окружающий мир. Питер непоколебимо уверен, что даже если их вдвоем во время секса однажды похитят инопланетяне, он сам это заметит лишь спустя какое-то время после того, как кончит. Хорошо, что ни один злобный инопланетянин этого не знает. Железный человек очень нужен этой симпатичной планетке. Так что у какой-то там зеркальной стены не было шансов быть замеченной. Точно так же как сейчас у Питера нет шансов оторвать взгляд от того, что так ярко и детально в ней отражается. Он не был в Париже и не видел Мону Лизу, он не был в Дрездене и не видел Сикстинскую мадонну. Он нифига не видел на самом деле и не приобщился к общепринятым эталонам Прекрасного. Вот только сейчас он как-то сразу понимает, что оно ему и не надо. То, что он видит в зеркале… Простите, моны, доны и мадонны, но, кажется, Прекрасное — вот оно. Нет, все по отдельности ужасно. Глаза совершенно дикие, безумие плещется в них буйным океаном, а расширенные зрачки потерпели в этом океане кораблекрушение. Волосы растрепались и торчат в совершенном беспорядке во все стороны. Несносная челка, на борьбу с которой он каждое утро изводит кучу геля, взмокла и прилипла ко лбу совершенно пошлым завитком. Кончик языка то и дело показывается между пошло распухших губ и непроизвольно пробегает по ним, потому что они зудят и раздражены. По шее и плечам к груди щедрым потоком стекают красные и багровые пятна — когда это Тони успел? Да, ужасно. Но. Но сзади на его отражение смотрит Тони. Его зубы ласково прихватывают кромку пылающего уха. Его сдавленное дыхание словно ложится на зеркальный образ теплой пеленой. Его руки стискивают соски и гладят напряженный живот, а потом совершенно вероломно ложатся прямо на болезненно стоящий член, и это уже во всех смыслах слова удар ниже пояса. Питер громко стонет, не в силах оторвать взгляд от того, как нарочито медленно пальцы Тони оглаживают головку, сжимаются вокруг, скользят ниже и возвращаются обратно. Он пытается отвести взгляд, потому что эта картина и так уже врезалась на подкорку намертво, не стереть, не вывести. Но крепкая рука тут же ложится ему спереди на шею, несильно, но чувствительно давит и заставляет задрать подбородок, тихо всхлипнув. — Смотри, — почти рычит Тони, — не смей отворачиваться! Ты должен это видеть. И Питер смотрит. Зрение накладывается на осязание. Он смотрит широко распахнутыми глазами и чувствует каждой нервной клеточкой одновременно. И будь он проклят, если это не самое чувственное из всего, что с ним когда-то происходило. Он видит, как пальцы Тони сжимаются на левом соске, и вздрагивает от легкой боли, ударившей по обнаженным нервам всполохом мазохистского удовольствия. Он видит, как на худом плече стискиваются зубы, и почти кричит от такого сладкого ощущения принадлежности. Он видит, как Тони отстраняется, чувствует, как тот полностью выходит, и издает совершенно детское, несчастное хныканье от того, что вдруг отняли нечто до безумия нужное. И тут же он видит, как Тони вцепляется в его бедра и одним жестоким толчком входит снова. Его несчастные голосовые связки испускают такой животный возглас, что Питер, наверно, завтра потеряет голос. Его трясет, выворачивает и сжигает изнутри. Тони трахает его так резко, что трясущиеся колени точно не выдержали бы, и он бы рухнул на смятую постель, как подрубленный. Но Тони слишком крепко, слишком собственнически прижимает Питера к себе, и у него нет ни единого шанса отстраниться. Он видит, каким хрупким и слабым кажется его тело, накрепко пригвожденное к смуглому, блестящему, словно отлитому из неведомого металла, телу Тони. Видит, как заполошно вздрагивает оно и колеблется в стальных руках. Видит, как то и дело норовят разъехаться ноги, и те же самые руки безжалостно вздергивают его обратно, притискивая крепче, насаживая на член сильнее, словно беспомощную бабочку. Он что-то кричит, кажется, о чем-то молит, его руки хватаются за бедра, бока Тони. От каждого движения внутри себя все звенит и натягивается струной, которая вот-вот порвется. Он откидывает голову на плечо Тони, врезается, вплавляется своими острыми лопатками в его ребра, и в какой-то момент, после особенно глубокого толчка, протяжно тянет что-то неразличимое и, невольно закрыв глаза, на миг выпадает из мира. Только на миг. Потому что он должен видеть глаза Тони в миг его оргазма. Тело, сведенное судорогой, на излете превращается в тающее желе, безвольно поддающееся ускоряющимся жестким толчкам. Приходится приложить неимоверное усилие, чтобы опустить голову и открыть глаза. Но сделав это, он уже не может оторвать взгляд от того, что видит. Тони за его плечом не похож на себя. Он вообще на человека мало похож. Он сейчас что-то среднее между языческим божеством и совершенным андроидом. Обе его руки плотно прижимают к себе обмякшего Питера, продолжая бешено трахать бессильно прильнувшее тело. По виску сползает капелька пота, которую Питеру нестерпимо хочется слизнуть, но нет сил повернуться. Губы стиснуты так плотно, что превратились в незаметную линию. Ритм настолько взвинчивается, что Питера трясет, словно в лихорадке. А потом все внутри набухает, распирает до боли и, когда Питер уже готов скулить, взрывается и поджигает еще функционирующие нервные окончания. Тони за спиной замирает, вцепившись зубами в многострадальное плечо. Тони в зеркале цепенеет статуей авторства не иначе как древнегреческих скульпторов. Питер словно впервые разглядывает их сплетенные тела, выступившую капельку крови, устремившуюся к ключице, и свой хлипкий силуэт на фоне другого, мускулистого и напряженного. Отныне он знает: вот оно — Прекрасное.

***

— Пятница, — лениво зовет Питер, еле подавляя зевок и с наслаждением предвкушая сладкий и ничем не омраченный сон рядом с уже посапывающим Тони. — Да, Питер? — Сохрани, пожалуйста, запись.