Что они любят?

— На этой неделе уже второе опоздание, Питер. Это случайность или…? Питер переминается с ноги на ногу, виновато вздыхает и тоскливо шарит глазами по опустевшему кабинету, стараясь не встречаться взглядом с явно обеспокоенной миссис Пэрриш. Понять учительницу проще простого. За последние пару лет он не опаздывал ни разу, а сегодня это, действительно, вот уже второй раз в течение последних десяти дней. Пулей вылетев из машины, он несся по коридорам, как ошпаренный, но все равно не успел до начала урока. Когда он, проклиная все на свете, протиснулся в дверь, миссис Пэрриш смерила его нечитаемым взглядом, но задавать неудобные вопросы посреди урока на глазах любопытствующего класса не стала. За это он был ей от всей души признателен. Зато как только прозвенел звонок, она сразу же непререкаемым тоном попросила Питера остаться. — Не мне говорить тебе, что этот год — выпускной год, Питер! — едва ли не самый важный для твоего будущего. Поэтому мне крайне прискорбно видеть, что ты вдруг по непонятной причине стал относиться к учебе совершенно не так, как должен бы. И это с твоим потенциалом! — Но я же справляюсь с программой, миссис Пэрриш, — несогласие с услышанным все же оказывается сильнее чувства вины, и он решается возразить. — Я же на любой ваш вопрос могу ответить сходу, без подготовки. Он очень не хочет хвастаться и, произнося это, чувствует, как предательски краснеет, но в данном случае это единственное оружие, что у него осталось. А потом, разве это не чистая правда?! — Можешь, — согласно кивает она, смягчаясь, — и только поэтому я пока закрываю глаза на некоторые нарушения дисциплины. Но, мальчик мой, еще одно опоздание, и я буду вынуждена принять меры, ибо не позволю моему лучшему ученику гробить свое будущее. Питер понимает, что сейчас лучше промолчать, и только грустно кивает — авось, все обойдется малой кровью. Брюс Беннер, красующийся на стене рядом с Эйнштейном, Ньютоном и Марией Склодовской-Кюри, смотрит дружелюбно и понимающе, всем видом сигнализируя: «Парень, я с тобой полностью согласен». Правда, Питер старается не смотреть на портрет в ответ. С некоторых пор он вообще упорно отводит от него глаза в сторону. Ведь невозможно при виде этой мягкой улыбки мистера Беннера, запечатленной фотографом, не вспоминать его же совершенно не по-профессорски отвисшую челюсть, когда он застукал их с Тони в тренировочном зале. Конечно, это было очень глупо и опрометчиво с их стороны, но ведь доктор никогда не заходил в этот зал, а кроме него в тот момент никого на Базе не было! Кто же знал, что именно сейчас его осенит идея о множественности амбивалентных отражений электронов, которой немедленно надо было поделиться с Тони?! Разумеется, позднее Питер неловко, отчаянно смущаясь, но все же поговорил с Брюсом об этом. Тот, кстати, не факт, что не смущался еще больше, но все же твердо ответил, что все это не его дело, и что он надеется только, что Питеру не придется страдать. И смотрел он на Питера при этом так по-отечески заботливо и обеспокоенно, что на целых две секунды тот совершенно бессовестно изменил Тони и на воображаемый трон Самого Лучшего Мстителя воздвиг не Его Величество Энтони Великолепного, а Брюса Доброго собственной персоной. Так или иначе в реальной жизни все это осталось позади. Вот только глядя на портрет, Питер каждый раз словно слышит, как тот ехидно шепчет ему: «А я знаю, почему ты опоздал!». И от этого жгуче хочется спрятаться хоть куда. Хоть в собственный рюкзак. Желательно с головой. — Так все же, Питер, что происходит? Почему ты опаздываешь? — миссис Пэрриш неумолима, как танк, и отступать не намерена. Он теряется и старается смотреть ей не в глаза, а хотя бы… Хотя бы на ухо, вот! Потому что врать желающей ему добра женщине, глядя на ухо, куда как проще. Перед ухом не так стыдно, кто бы мог подумать… — Будильник не сработал, представляете? — стараясь звучать как можно увереннее, выпаливает он. — Я ставил, правда-правда, ставил! Но видимо, у него в мозгах что-то перемкнуло. Такое бывает, вы же понимаете, никакая техника не совершенна! Вот и он — раз! И не сработал! Но больше такого не будет: я сразу два будильника включу и хотя бы один точно сработает как нужно. Она долго смотрит на него, сканируя похлеще любого детектора и пытаясь выцарапать истину, качает головой, но в конце концов меняет гнев на милость и отпускает, напоследок бросив грозное: «В последний раз! Питер, ты понял?». Да все он понял! И видит бог — нет, не Тор, и даже не Локи, а другой, более традиционный и менее драчливый небожитель — он правда-правда очень старался успеть, но… *** Когда они с Тони только начали встречаться, Питер был в таком перманентном охуении (да, грубовато звучит, но слишком точно, чтобы начать придумывать цензурную замену) что ему нравилось всё, сразу и желательно не по разу. Понадобилась пара месяцев, чтобы он пришел в себя, заткнул внутренний голос, истошно орущий «о-боже-это-не-может-быть-правдой-аааааааа!!!», и попытался разобраться в себе и своих пристрастиях. И неожиданно понял, что как бы он сам не заводился и не вспыхивал от жадного и торопливого Тони, но больше всего ему нравится заниматься любовью (именно любовью!) по утрам. Неторопливо, чувственно и как-то особенно бережно. Он даже приучил себя просыпаться раньше Тони, чтобы, вдоволь налюбовавшись на его так непривычно спокойное и безмятежное лицо, потом тихонько прижаться к груди, еле заметно начать целовать правую ключицу, а потом тихо прошептать: «Доброе утро». Тони еще не просыпается до конца, еще бродит разморенно по тонкой грани между «вчера» и «сегодня». Веки тихо подрагивают, дыхание почти ровное, но тело уже само, не дожидаясь отклика этой засони-сознания, движется навстречу. Питер чувствует, как оно прижимается чуть плотнее, и невольно улыбается. Очень довольной улыбкой, полной предвкушения и наслаждения жизнью. Кончиком языка он медленно ведет по ключице и плавно ныряет в кажущуюся такой беззащитной ямку — хотя кто вообще мог бы употребить слова «Тони Старк» и «Беззащитность» в одном предложении?! Питер может — ведь только ему даровано право видеть Тони вот таким. Полностью открытым, полностью доверившимся, протянувшим свое нервно пульсирующее сердце на ладони, не закованной в бронированную перчатку. Бери, пользуйся, только постарайся не уронить в грязь и не растоптать ненароком. Но даже если уронишь, Тони все равно сделает вид, что не заметил этого, саркастически усмехнувшись и отсалютовав бокалом виски. Вот только в следующий раз рука будет покрыта броней. И вместо доверчиво раскрытой ладони будет твердо сжатый кулак. Но Питер твердо знает, что такого никогда не будет. С ним этого не может быть по определению. А с кем-то другим… А кто вообще сказал, что Питер собирается отдавать Тони кому-то другому?! Тони сам может не иметь об этом никакого понятия, но Питер в свои нежные семнадцать твердо знает, что нашел того, с кем готов быть до последнего момента, и никому он его не отдаст. Обойдутся. Пауки никогда не выпускают то, что попало в их цепкие лапки. Эта мысль настолько его радует, будоражит, подобно хорошему шампанскому, что он тихонечко подталкивает Тони, чтобы тот откинулся на спину. Нависая над ним сверху, Питер скользит языком по шее, одновременно проводя пальцами по уже напрягшимся мышцам правой руки Тони. Левая, к его вящему удовольствию, начинает собственное путешествие от лопаток к пояснице. Питер, довольно жмурясь, поводит плечами — спина всегда была его слабым местом — и закидывает ногу поперек живота, весьма волнующе прижимаясь пахом к боку Тони. Ленивыми, расслабленными поцелуями, которые вот-вот готовы обернуться взрывом, он поднимается по линии челюсти, проходит по скуле и, добравшись до уха, тихо шепчет: — Пора вставать, мистер Старк. — Угу, — со смешком соглашается Тони, но не соглашаются его руки, которые добрались уже до своей любимой игрушки в виде питеровой задницы. — Мы уже встали. — Ну правда же, пора! — делает вид, что сердится Питер. — У вас совет директоров, у меня уроки. И он в принципе звучит так убедительно, что если бы не его все более откровенные потирания явно заметной выпуклостью о бедро Тони, то можно было бы и поверить. Вот только Тони — к счастью или к ужасу — далеко не первый раз просыпается утром рядом с этим ненасытным чудовищем. Которое при всем при этом каждый раз пытается делать вид, что оно тут вообще случайно оказалось, а из неприличных желаний у него разве что поцелуй. В щечку. — Да. — кивает он. — Уроки. Совет. Поэтому пошли. Резко отстраняет от себя мальчишку, откидывает одеяло и определенно собирается вставать. — Хотя… — тут же спохватывается Питер и резво толкает его назад. — Я забыл, что мне ко второму уроку! Снова наваливается сверху, прижимает всем телом, да еще и одеялом укутывает. Чтобы не сбежал ненароком. За неимением паутины самое то. — А моим директорам тоже скажем, чтобы приходили ко второму уроку? — ухмыляется Тони, не делая никаких попыток выбраться. Напротив, неторопливо вытягивает разделяющее их одеяло и прижимает мальчишку к себе плотнее. Футболки на Питере нет, и свободная майка Тони неприятно задевает, трет уже распаленные соски. Поэтому он, не церемонясь, стаскивает ее с Тони и снова плюхается сверху. Вот так намного лучше! Сразу чувствуется, какая у Тони горячая кожа, какие твердые мышцы на животе, и как, черт подери, это приятно!  — А директорам вашим скажем, что в их же интересах чтобы хозяин компании был доволен жизнью и ублажен по полной программе, — нарочито томно шепчет он на ухо Тони, прогибаясь под уверенными руками, гладящими его по спине. — Потому что только тогда он включит свою гениальную голову, придумает новую гениальную хреновину, заработает еще пару-тройку миллиардов, из которых им тоже что-нибудь перепадет. — Потрясающе! — Тони хохочет, даже не пытаясь скрыть, как он впечатлен. — Напомни мне сделать тебя моим пресс-атташе. Я еще ни разу не слышал столь изящного оправдания простому: «Хочет потрахаться». — А хочет? — Питер приподнимается и лукаво смотрит в лицо, непроизвольно облизываясь. — А вот об этом лучше тоже спросить моего пресс-атташе, — заботливо подсказывает Тони и слегка подкидывает бедра, вжимаясь возбужденной плотью. Чтобы пресс-атташе точно знал, что ему отвечать любопытствующим, да. — Ммммм… Питер почти мурлычет, чувствуя, как твердый, словно и не было двух раундов прошедшей ночью, член настойчиво тычется ему в ягодицы. Руки со спины тоже опускаются на задницу, оглаживают ее широкими, хозяйскими движениями и пытаются пробраться дальше. — Хьюстон, у нас проблемы, — голос Тони звучит так огорченно, что Питер, медленно, с наслаждением потирающийся о него, удивленно вскидывает голову. — Боюсь, пресс-атташе сейчас не сможет удовлетворить ничье любопытство, ему несколько не до того, — жалуется невидимому Хьюстону Тони, и Питер тихо ахает, когда чувствует, как его ноющий член оказывается в плену сильных пальцев. Желание, до этого вызревавшее, наливавшееся силой где-то в дальних закутках, крепнет, обретает себя, переливается через край теплой и безудержной волной. Заставляет задрожать и вытянуться в струнку, закусить губу в предвкушении, растянуть рот в заговорщической и поневоле чертовски соблазнительной улыбке. Он приподнимается над Тони на выпрямленных руках так, чтобы едва-едва касаться пахом члена Тони, отчаянно требующего внимания. На каждое такое мимолетное касание тот возмущенно дергается, не понимая, как его смеют лишать такой приятной компании, но Питер тут же отодвигается, давясь смехом. — Может быть, он сможет удовлетворить что-то иное? — сочувственно тянет он на ухо Тони, вновь прильнув всем телом на краткое мгновение, но тут же оказываясь в очередной ловушке. — Попался, — горячо выдыхает тот, стискивая пальцы на боках Питера так, что на коже, вызывающей у Тони тахикардию своей белизной, точно проявятся следы. — Так что, давай, удовлетворяй. А то ты и к третьему уроку не успеешь… Питер на миг замирает, пытаясь заскринить этот момент, чтобы сохранить в своей памяти. Как и много-много других до этого. Потому что он никогда до конца не поверит в происходящее. Потому что он, Питер Паркер, неприкаянный сирота из Квинса, — и Тони Старк, один из самых влиятельных людей Америки?! Не может такое быть правдой в неприукрашенном мире! Не может Тони, блистательный, охрененный, богоподобный Тони вот так смотреть на него, еле сдерживаясь от нетерпения, нетерпеливо изгибать бровь и пытаться прожечь взглядом, заставляя хотеть чего-то невероятного. Не может судорожно гладить по спине, которая вмиг становится одной огромной эрогенной зоной, так что Питер отчаянно завидует Человеку-Муравью: вот бы и ему способность так уменьшаться, и тогда бы ладонь Тони махом накрыла всю спину (И Питер бы тут же кончил, да!). Не может одновременно ласково вжимать в себя, не желая отпускать ни на миллиметр, и при этом пытаться отстранить, чтобы, наконец, насадить уже на член, ибо, черт возьми, сколько можно?! Изнывающий член скоро взбесится, объявит забастовку и в дальнейшем вообще вставать откажется, исключительно из вредности. Не может. Но делает все это. И кто такой Питер, чтобы не помочь ему в самом прекрасном в мире занятии?! Не в силах оторваться от глаз Тони, затянутых поволокой, сумрачных, хранящих все тайны мироздания, он нащупывает его член и, мимоходом скользнув по всей длине подрагивающими пальцами, медленно опускается. Чуть не задыхается от ощущения жара и давления, от распирания и жжения, от напора и капитуляции, от такой правильной принадлежности и самого честного обладания. Два в одном, берите — не прогадаете! Он двигается медленно: ведь так хочется, чтобы это длилось если не вечность, то хотя бы ее небольшое подобие. Все так же нависая над Тони, неторопливо поднимается, тут же изнывая от голодной пустоты внутри, и еще более медленно, сознательно мучая себя, опускается, дуреет, захлебывается от накатывающегося ощущения заполненности. Отталкивает обнаглевшие руки, норовящие заставить его ускориться: сейчас его, Питера, время, ему и решать. Вбирает в себя полностью, скользя нежной плотью по почти железному члену, вжимается раздраженными ягодицами так тесно, что они, наверняка, горят багрянцем. Чувствует Тони в себе так глубоко, что мир вокруг начинает подозрительно завихряться и пульсировать. И посреди этого искривляющегося пространства вдруг ощущает живительную прохладу губ Тони, который, оказывается, притянул его за шею и нежно-нежно, словно в первый раз, прижался к доверчиво приоткрывшимся губам. И этого, почти невинного, соприкосновения хватает, чтобы Питера скрутило судорогой, стиснуло тисками вынимающего душу удовольствия и выжало из него первый за утро глухой, протяжный стон. И да, вот именно за все это он и любит утренний секс. — Паучок, — тихо бормочет Тони, который, кажется, так и не пошевелился даже, — уроки. Не окончишь школу с отличием, в пресс-атташе не возьму. — А если очень попрошу? — невнятно доносится откуда-то из приветливых недр подушки. Так хорошо, так сладко, так спокойно, так лениво. Он чувствует себя растекшимся желе, потерявшим форму и ничуть не переживающим из-за этого. Он трепетно любит весь мир и его отдельных представителей, находящихся в пределах непосредственной досягаемости. Вздумалось же Тони нудеть в такой момент?! Но тот, сволочь бессовестная и бессердечная, совершенно неумолим. — Без шансов, — делает Тони суровые глаза. — У меня, если ты вдруг забыл, все должно быть самое лучшее. Лучшая компания, лучшие сотрудники, лучший пресс-атташе. — А лучший любовник? Нежась на волнах расслабленной эйфории, Питер ляпает это без всякой задней мысли, ожидая саркастичного ответа в стиле: «вот избавлюсь от одного надоедливого карапуза и сразу заведу». Поэтому ответ застает его врасплох. — Сдается мне, что он у меня уже есть. *** Неотрывно глядя на ухо миссис Пэрриш, он все еще слышит эти слова, все еще чувствует их сладость на своих губах, все еще пытается вычленить хоть какой-то ритм во взбесившемся сердцебиении. И потому в глубине души он не может поклясться сам себе, что опозданий больше не будет.