Спирт

7. Вечером следующего дня я сидела и крутила в руках сотейник. Смотрела на дверь балкона и думала, что мы, блин, натворили… Началось всё с пацанского утреннего похмелья около полудня, которое перетекло в марафон унижений меня за разрядившийся телефон и новоочеловеченного безымянного. Парни почему-то выкатили ему предъяву, что он зря очеловечился, теперь его надо кормить, а и так было особо нечем, но одиннадцать ртов в двушке — это перебор. Собственно, доля правды в этом была, заканчивалась даже гречка. Мелькали мысли выгнать бедолагу обратно, взять с собой в рейд за едой в качестве пушечного мяса. Двое совсем отмороженных предложили пустить эту тощу на суп. Были биты. Накидались, ушли куда-то через балкон. Мы долго спорили, что делать с проблемой еды. Ни до чего не доспорились. Вообще получалось, что мы не можем больше возвращать людей в людей, потому что нечем кормить. Услышали грохот на лестнице, потом наверху в ванной. А потом вой. Мучительный, звериный, отдающий в животе тяжёлым гулом… Все, кто смог быстро забраться на пятый — я, Юлька, Настька и один из парней — застали в ванной сцену очеловечивания зомби и этих двоих с моим ножом над ним. Нож был чистый, тело в ванне барахталось, мы успели… Оказалось, они решили, что только что восстановленный человек человеком не считается, да и не даст им отпор. Я не знаю, как я их не прибила. Хотя знаю, конечно. Не могу я. Они оценили расклад сил: их двое, пьяных, с ножом — и нас четверо с сотейником. И попросили дать уйти. Мы их отпустили. Нож они забрали, сволочи. И пока мы торговались, Настька истерила возле ванны. Пойманным новообращённым оказался её Дима… В итоге к концу дня получилось десять человек на сундук мертвеца, ё-хо, и бутылка ро-ома! Зашибись! 8. Дима долго спал. Почти не ел. Смотрел на Настю и молча улыбался. Она укутывала его и не отходила ни на шаг. Пыталась отобрать у меня сотейник, чтобы оборонять его от нас, парней, зомби, кого угодно. Иногда, когда затихали голоса остальных (а мы маялись со скуки, шарились по шкафам, курочили и жгли мебель из этой и Юлькиной квартир, просто спали в ворохе одежды, смотрели в окно на зомби, которые всё так же бессмысленно бродили по улице, лезли наверх, когда натыкались на дом) — я слышала, как они напевают в унисон. У них получалось очень круто: девичий камерный голос Насти дополнялся Диминым баритоном. Они мурлыкали арии из «Призрака оперы» и «Эльфийской рукописи», русский рок. Однажды я попросила, и они, распевшись, исполнили партии Иисуса Христа и Магдалены. Мы надолго замолчали после этого. Я думала, как так получилось, что такая красота теперь никому не нужна? А ещё я вдруг подумала: вот мы вернули Диму с его голосом, диапазоном, дыханием и связками. Он для нас поёт. Он помнит, как петь всё это. И если мы хотим оставить для потомков хоть какую-то часть своей культуры, то мы должны бы искать тех, кто умеет писать, рисовать, петь — людей искусства. Но, с другой стороны, кто же будет обеспечивать этих людей искусства? Зомбяков пристроить пахать поля? Научить сперва надо — а мы и сами не умеем… Ничего не умеем… …И это подозрительно начало смахивать на идею искусственного отбора… Из размышлений меня вывел какой-то кипиш возле одного из шкафов. Я не стала подходить, решив, что наверняка просто разбирают и его… Лёгкий, звонкий, такой неуместный гитарный перебор. Я замерла, не веря ушам. Мы сидим, как мыши под веником, а они играть собрались?! Чтобы тут толпа зомбарей резко образовалась? Мы их, конечно, польём спиртиком — каким повезёт, — но я больше не хочу выгребать некрочеловеческое месиво! — Вы с ума сошли! Тише! — я даже испугалась звука своего крика. Кто-то посмотрел на меня, кто-то — почему-то на балкон, видимо, ожидая, что зомбари тут же вломятся. — Надь, тут такое дело, — начал Дима, а я вдруг поняла, что всем своим существом заранее ощерилась на то, что он сейчас скажет. — Когда я был зомбятиной, я держался, повторяя песни. Просто все, какие приходили на ум. Рок, попсу, романсы. Ты видела меня в тот день, ты не спала, я знаю, — я кивнула. — Настя выгнала меня тогда. Лекарства не было, но было оружие. И она просила себя заразить… Она велела забыть нашу песню. Я сдался тогда. Перестал повторять. И начал забывать — сразу, всё, резко, даже свой возраст, потом рисунок своих подошв… Только имя Настино повторял. Чтоб совсем не раствориться. Он перевёл дыхание, явно собираясь сказать что-то, свербящее изнутри. Настя, Юлька и родители одного из парней окружили его, готовые вступиться и поддержать идею. На лицах читалось одно и то же воодушевление. Ох, да ладно, ребята, к чему вам лишние надежды?.. — Я хочу сыграть что-нибудь. И спеть. — Ну, — не поняла я. — Выйти и спеть для них… — Что?! Концерт для зомби?! — Они люди! — влезла неисправимая Настька. — Они были людьми! Дима, ты сам говорил, что начал всё быстро забывать без повторения — и скатился сразу. А они скатились раньше! — краем глаза я заметила, как к нам пришлёпал первый очеловеченный (мы звали его «Эй», он отзывался). — Эй, скажи мне, почему ты не хочешь придумать себе новое имя уже? — Я хочу вспомнить своё! — прошептал он, смутившись от внимания. — И как? Не получается! — «Ты перегибаешь палку, остановись!» — Не повторял постоянно! Вот давайте проверим! Сядем просто и проверим: буду называть имена. По два раза. Вспоминай. Очеловечивайся до конца! И я села на пол, где стояла. Пока остальные размещались, я прикидывала: «Мы уже играли в имена, он не вспомнил, сидел всегда рядом, но молчал!.. Нет! Мы играли всегда в города! Точно! Ни разу в имена! Вот чёрт!» — Александр, — завела я почти по алфавиту, — Андрей, Артём… — Алексей! — Анатолий. — Арсений… Мы перебирали имена почти до утра. Иногда кто-то проваливался в сон, просыпался, повторял уже названные, ходил пить растопленный снег, возвращался и начинал заново. Я, как и большинство, отключилась под утро. Мне снилась группа «Трепанга», на которую я ездила в Москву: из универа — на маршрутку — в метро — в клуб — на вокзал — в электричку — и опять в универ. У них была песня «Бал на кладбище» о том, как скелет пригласил девушку танцевать между могилами. А потом мне снились фотки нашего местного певца, который со своими четырьмя октавами выступает по школам с «Памяти Корузо», а мне только и остаётся, что завидовать этой школоте, которая просто не вдупляет, кто перед ними… Проснулась злая. Представила себе этого певца в виде зомби. И серьёзно задумалась: вот выйду я на улицу, а там он — нужно ли мне его обращать и обрекать на долгую голодную смерть?.. Сияющий Дима неслышно образовался рядом: — Он вспомнил! Святослав. Мы долго думали, честно! Это ещё хорошо, не сильно экзотическое, просто редкое! — Торжествуй! — буркнула я. Он сел рядом: — Настя сказала, прошло всего несколько дней. Они растеряны и напуганы. Они бродят, видя только то, что перед носом… — И тоже хотят есть, как и мы! Дима! Мы — еда! Прикинь, жареная курочка тебе запоёт. Ты проникнешься? Да ты наплюёшь и загрызёшь её! Он сглотнул, я возрадовалась. — Мы просто медленно умираем. Ничего не делаем. Вычистили подвалы и квартиры, надираясь каждый раз. А потом закончится спиртное. И что? — Ничего. — Мне уже ничего не хотелось. Он будет петь зомбям! Как тот, с четырьмя октавами — для школоты! Дойдёт до какого-нибудь дальнего магаза, споткнётся, остановится, и они его съедят… — Ну ничего так ничего. А мы пошли. Он хлопнул меня по коленке. Я закрыла глаза. Идиот, блин! Слышала, как люди брали с собой оставшиеся бутылки и лезли на пятый. Кто-то со мной прощался издалека. Юлька пнула меня в бок, я свалилась и негодующе воззрилась снизу вверх. Она стояла с моим сотейником наперевес: — Если ты собралась тут сдохнуть — сама виновата, но я забираю твоё оружие. Тебе тут никто не грозит — помрёшь от своей дурости. И развернулась к балкону. — Отряд самоубийц, вашу Машу! Я не знаю, как получилось, что я поплелась за ними. Стадный инстинкт, едрёна вошь. Дима шёл первым, Юлька проталкивалась через толпу, чтобы охранять его. За ним Настя, потом остальные с разномастными железками. Он начал играть ещё в доме. Видимо, чтобы побольше зрителей у выхода собрались. — На улице ждут отпечатков наших ног, Звёздная пыль на сапогах… В одной из квартир на втором что-то грохнуло, мы замерли и развернулись к двери. Но никто не вышел. — Группа крови на рукаве, Мой порядковый номер на рукаве, Пожелай мне удачи в бою, Пожелай мне Не остаться в этой траве, Не остаться в этой траве, Пожелай мне удачи! На первом было пусто, из подвала слышалось приближающееся шуршание. — Я никому не хочу ставить ногу на грудь, Я хотел бы остаться с тобой, Просто остаться с тобой. Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь. Группа крови на рукаве!.. И эхо от его осмелевшего голоса неслось вверх по пустым этажам, омывая звуками все квартиры, закутки, лестницы… Шарканье приближалось, и я на миг понадеялась, что это снова живая гопота. Но звук, который донёсся из темноты, не походил на человеческий голос. И тут Дима выдал: — Цвет настроения синий, Внутри мартини, а в руках бикини, Под песню «Синий иней», Она так чувствует себя Богиней. Влияние ночи очень трудно предсказать, По телу мурашки, и ей хочется кричать, Да, да она сейчас звезда, Все предрассудки — ерунда, Цвет настроения синий… Если б было чем, меня бы стошнило. Зомби пошуршал и ушёл обратно в подземелье. Дима усмехнулся и обратился ко второму этажу: — Весна опять пришла, и лучики тепла Доверчиво глядят в моё окно. Опять защемит грудь, И в душу влезет грусть, По памяти пойдёт со мной. Владимирский централ, ветер северный. Этапом из Твери, зла немерено… Настя зашептала: — Ты решил их не приручать, а распугивать? — Тоже вариант, — улыбался Дима. В его глазах бесились чертята. И я подумала, что мы идём за психом. Он просто выйдет и просто насладится своим последним выступлением. Для нас петь ему было скучно. А сейчас просто везёт: зомби видят, что нас в куче много, и не суются. Вот и всё. А толпа на улице нас растерзает… Вот никогда не хотела умереть на рок-концерте, вот честно! Мы завернули последний пролёт. Дима глубоко вздохнул, улыбнулся Насте, кивнул Юле и уверенным шагов вышел на улицу. Как на освещённую сцену из-за кулис. Я осталась в подъезде. Я не хотела на это смотреть. Вступление. Я знаю эту песню. Я узнаю её — разбуди меня ночью. Я завелась бы с первых 4-7 нот. Но я просто не хотела смотреть… — Ляг, отдохни и послушай, что я скажу: Я терпел, но сегодня я ухожу, Я сказал, успокойся и рот закрой, Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой! Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе, Но я устал, окончен бой, беру портвейн, иду домой, Окончен бой, зачах огонь, и не осталось ничего, А мы живём, а нам с тобою повезло назло! Боль — это боль, как её ты не назови. Это страх, там, где страх, места нет любви. Я сказал, успокойся и рот закрой, Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой! Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе… Со второго куплета подхватили девчонки. Дима играл, а кто-то отбивал руками ритм по коленкам или бокам. А я всё ещё стояла одна на лестнице и ждала криков. Рядом топтались та нерешительная девчонка и парень с родителями. Пятеро здесь, пятеро там. Хреновая мы подмога. Я сжала зубы и пошла на улицу. Парень только что доиграл «Агату». Завис с «догорающей» гитарой. Неровно восстановившиеся тёмные волосы грязными дредами висели вдоль висков, стелились на спину. Вокруг тоже останавливались фигуры: опускали руки, переводили дыхание (как могли), переминались с ноги на ногу. И не переставали улыбаться. Тишина полнилась шипением, хрипами, костяными щелчками… Во двор входили новые зомбяки, подтягивались к нам. Дима пошёл по тончайшему льду, перевернул гитару, изверг, и принялся стучать, как по барабану: — Ослепший старый маг ночью по лесу бродил. На кладбище разлил он волшебный эликсир. И лишь проговорил: «Что ж я, старый, натворил?.. " Я вдруг поняла, что нам конец, и заорала: — Дима! «Лесника», хотя бы! Тот бросил на меня совершенно безумный взгляд, рывком перевернул гитару и завёл «Лесника». Я выдохнула. Правда, у толпы немножко упал градус драйва. Но и части тел теперь стали выпадать намного реже. Двое наших парней продолжили прыгать, новые подошедшие тоже подключались к толпе… Ситуация очень напомнила мне сказку про Нильса, его дудочку и крыс. Интересно, Дима вообще собирается куда-то идти — типа, на новое место, где еда есть, — или просто уже закайфовал и решил собрать стадион? Идиот! Юный, глупый мальчик! Идеалист хренов! Я дёрнула Юльку из толпы и велела ей пробиваться сквозь зомби. Сама же подошла к Диме и легонько потянула за рукав. Он вскинулся на меня с таким лицом, будто видел впервые. — Ща, ещё одну. Насть, ритм? Та кивнула и зашлёпала ладонями по коленям что-то сложное. И я поняла, что они договорились об этой песне. И всё предыдущее — было на разогрев. Парень лишь легко проводил по струнам пальцами: — Огонь всё ярче, страницы жизни в нём горят. Что будет дальше — об этом знаю только я. Вопросов больше нет. В ответ не слышно красивой лжи… Два. Маленьких. Идиота! Я дёрнула Юльку, чтоб та уже остановилась. Мы стояли посреди танцующей толпы. Что Дима будет с ними всеми делать, когда устанет?.. С какой медленной спокойной песней мы пойдём по улице? Как я вообще сюда попала?.. Видимо, так же, как на концерт «КиШей» с живым Горшком. Кажется, там творилось примерно то же самое. И молодые парни из оцепления перед сценой нас боялись — всю эту бесноватую бухую толпу… Дима ударил по струнам, отбросил волосы назад… — Мы верим, что есть свобода! Пока жива мечта! Верим в свою свободу, И будет так всегда. Я вижу лица. На них печать восьми ветров. Кому молиться, что б нам в пути всегда везло. А тот, кого выбрала смерть, Других ей не отдаст. Он тенью скользит рядом с нами И охраняет нас. Другая жизнь — не сон. Всё ближе горизонт. И в час ночных дорог Никто не одинок. Мы верим, что есть свобода… Они казались счастливыми. Они все. И наши парни, прыгающие под припев и уже потерявшие своё вооружение. И те наши, которые осмелились выйти из подъезда и тоже пританцовывали. И Юлька, размахивающая сотейником и чудом ещё никого не убившая. И сидящая на лавке Настя, подпевающая и отбивающая по коленкам ритм. И Дима. Дима просто отжигал, и ему было всё равно, кто вокруг. Если мы все — вместе…