Herisson /Ежик/

«Когда этот скелет хотели отделить от того, который он обнимал, он рассыпался в прах». Все будет хорошо. Ничего непоправимого не случилось. – Я тебя люблю, ты же знаешь, малыш? В спустившихся на город сумерках почти не видно лица. Только тлеющий огонек сигареты. Элиотт выпускает дым в потолок и откидывается на подушки. Элиотт выпускает дым в потолок, а горчат почему-то губы Луки. Как будто их измазали пеплом и дегтем. Не каждый день горит Нотр-Дам – главная святыня не только Парижа. Собор, который приезжали увидеть люди из самых дальних уголочков земли. Собор, который никогда не был просто Собором. Они обнимали друг друга, когда упал охваченный пламенем шпиль. Они синхронно вздрогнули, когда рухнула крыша. И пальцы Луки вцепились в руку Элиотта до боли. Не каждый день горит Нотр-Дам. Он все это время был где-то рядом с ними, под боком. Величественный, порой даже мрачный, хранящий историю десятков поколений, что сменили друг друга за практически девять веков. Нотр-Дам, пожар в котором уже назвали страшнейшим знамением, предвестником ужасов, что ожидают Париж. Нотр-Дам – это центр всего. Нотр-Дам – сердце Франции, обливающееся кровью сегодня. Нотр-Дам, который непременно будет возрожден из руин. Он восстанет, как феникс из пепла. Так было уже столько раз. Это все уже с нами было, ты помнишь? – Здесь вершилась история Франции. Эти стены видели суд над Жанной д'Арк, коронацию Наполеона, крещение его сына... А сегодня эти стены горят... Он даже не думал, что такое возможно. Но отчаяние накрывает его и укутывает клубами едкого дыма. И в груди как будто дыра с рваным, закоптившимся краем. Только тронь, и порежешься до кости. – Малыш, я знаю. Лука, посмотри на меня, – он ладонями обхватит лицо и сцелует слезинки со щек и ресниц, даже с кончика носа. – Стены остались на месте, Нотр-Дам горел столько раз, и столько раз его возвращали. Как феникс, помнишь? Как феникс. – Прости, – хлюпнет носом, и спрячет лицо у него на груди, мазнув попутно по шее губами. Здесь кожа пахнет тмином и табаком. Здесь бьется тонкая, синяя венка. Здесь мурашки сыпанут врассыпную от любого касания, а сам Элиотт задрожит, точно лист на ветру. – За что ты просишь прощения? – Я как ребенок. – Неправда. Тебе не плевать, потому что у тебя очень чуткое сердце. Он смотрит на него, как на главную ценность вселенной. На десятое чудо света. Как на кого-то, ради кого он живет. "Знаешь, Лука, ты ведь не первый, – эхом раздается в голове уже слабый-слабый голос Люсиль. – Ты не первый, но не такой, как все остальные. Он говорит о тебе не как о других. Он даже смотрит совсем по-другому..." Сумерки сгущаются над Парижем, они плотно-плотно затворяют окно и задергивают шторы, чтобы не видеть зарево у горизонта. Чтобы не помнить – там сгорает история целой страны. Потому что все это неправда. Неправда. – Завтра пойдем гулять с тобой под дождем, – шепчет ему Элиотт губами в прокусанные до крови губы. – В парке босиком по зеленой траве, без зонта. – Еще холодно. Мы простудимся насмерть, – у него нос картошкой распух, и натертые руками глаза покраснели. Вот только слабая улыбка уже трогает губы, и у Элиотта теплеет в груди. Он находит в полу-тьме его руку и целует костяшки. – Я тебя так сильно люблю. У него губы с привкусом дыма и вишневого джема. Он на него садится верхом и сладко, так сладко и глубоко целует, забирая все мысли, перебивая дыхание. Все затмевая собой. За какой-то гребаный миг. А Лука зачем-то как по щелчку вспоминает. – Слушай... я все забываю. Тут на днях у Иман в телефоне то фото, о котором вы говорили. Ее брат и тот парень. Софьян? Я не знал, что вы были знакомы. Я не знал даже, что у нее есть какой-то там брат. Эл глядит, не мигая и очень серьезно. У него зрачки в темноте, как те самые черные дыры, в которые рухнешь, и не будет возврата. Нет, ведь даже не так – тебя разорвет только на подступах к горизонту событий. Но он продолжает глядеть, он летит, он готов, он снова отдает ему себя с потрохами – я только твой, Элиотт, забирай. И делай, что хочешь, люби или на кусочки рви мое глупое сердце, что никогда не будет стучать без тебя. Он смотрит. Он ждет любого ответа. Ты не хочешь этого знать. Замолчи. Быстро скажи же что-то еще. Или просто поменяй дебильную тему. Блять, Лука, ну всего-то потянись и целуй... Лука смотрит. Как перед прыжком с небоскреба. Элиотт набирает воздуха в легкие. Воздуха, что как будто звенит и дрожит. – Завтра точно будет дождь, даже ливень... А я помню, когда твои губы пахли дождем, и я слизывал с них каждую каплю. Я помню, как одежда промокла до нитки. Я помню, как сердце колотилось в груди, и пальцы сплетались с пальцами. И одним /ненужным/ стало дыхание. Я помню... это было как откровение. Наш самый первый дождь. – Иман... – Лука, подожди. Он зарывается в волосы пальцами и к себе прижимает. Целует его торопливо – веки, скулы, виски. Как будто неважно, куда в темноте попадают онемевшие губы. Как будто... лишь бы чувствовать, что сейчас [всегда] не один. – Мы правда раньше были знакомы и даже дружили. Это не история со счастливым концом. Таких не бывает, когда кончается дружба. Мы можем?.. Я бы сейчас не хотел... – Понимаю. Для тебя это сложно, – Лука согласно кивнет, на ощупь ища сигареты. – Не сложно. Просто... не хочу это все ворошить. Знаешь, как палкой какую-то компостную кучу, – Элиотт выдыхает сквозь сжатые зубы, и Лука откуда-то знает, что прямо сейчас ногти того до боли впились в ладони. – Хорошо. Мы не будем. Прости. – Хорошо? То есть, просто так – хорошо? То есть, даже без каких-то вопросов? Подозрений и кучи тараканов, мышей, каких-нибудь еще неведомых тварей, что вечно толпами бродят у Луки в голове и то истерики закатывают, то задают кучу самых ненужных вопросов. То загоняют мысли в такой беспросветный пиздец... – Хорошо. Я люблю тебя. И я тебе верю. Расскажешь, когда... если будешь готов. Если нет... Он опустит голову ему на плечо и обнимет рукою за пояс. Вдвоем так хорошо, так уютно сидеть. Так можно остаться на тысячу лет, даже дольше. Остаться вдвоем с ним вот так. Навсегда. – ... если нет, тогда просто забудь. Громкий выдох, чуть-чуть потрясенный: – Ты знаешь, что ты самый лучший? И в ответ немного самодовольно: – Конечно. Небо за окном все темней. Все глубже, все насыщенней тени. Нотр-Дам над Сеной, наверное, уже не пылает. Пожарные потушили огонь. Скоро утро. Нотр-Дам уже не горит. Они его восстановят до каждого кирпичика, витража, каждой фрески. Они его восстановят всем Парижем, всей Францией, миром. Они вернут его точно таким, как и был. Ведь самое главное огонь у них не забрал. Надежда и вера – остались накрепко в сердце.