Волчья душа

Эми поднесла к губам небольшую кружку и сделала глоток чая, давно остывшего и совсем не имеющего вкуса. На самом деле заварен он был из ароматных — её любимых — трав и сладких чёрных ягод. Но если бы сейчас в кружке оказалась обычная вода, девушка бы не заметила разницы. Горло после глотка осталось сухим. Эми убрала безвкусный чай не глядя, ибо взгляд был опущен в книгу. Одинаковые ровные буквы превращались во внутренний глас, неслышимый никому — даже самой девушке. Текст на страницах старенькой книжонки был таким же пресным, как чай, хотя надо бы сказать, что книгу эту Эми всегда любила, прямо как и этот же чай. Сколько бы раз девушка ни пыталась прочесть страницу, смыслу едва ли удавалось добраться до ума. В конце концов своё чтение она бросила, аккуратно закрыв книгу двумя руками и положив ладони на потрёпанную обложку. Не зная, куда направить взгляд, Эми последовала своей давней привычке и посмотрела в окно. Увидела в нём она то же, что и всегда. Но если раньше величественная хвойная стена, что окружала их крошечный людской мирок, вызывала в душе интерес, азарт и трепет, то сейчас могучий лес в её глазах был просто высокой травой — непритягательной, не интригующей, самой обычной сухой травой: чужой и отталкивающей. Лишь на миг сердце девушки ёкнуло, когда ей вспомнилась одна лесная душа, и в тот же миг болезненно сжалось. Эми почувствовала холод, поёжилась под колючим шерстяным пледом и вжалась в отцовское кресло. Взгляд от окна девушка отвела: больше не смогла смотреть на лес. Глядеть Эми стала в пол. Невольно ей захотелось прислушаться к уголькам в печи, чей треск был единственным звуком, разбавляющим тишину в пустой комнате. Девушка слушала. Слушала. Слушала до тех пор, пока не стало казаться, будто помимо треска появились и другие звуки, уж очень похожие на шаги. Эми поглядела в сторону и увидела отца. Улыбаться ей не хотелось, но то ли неосознанно, то ли по привычке девушка встретила его приход улыбкой, правда без былого огонька в глазах. Мужчина подошёл к дочери и, поздоровавшись, невесомо коснулся её лица. Сухая ладонь с теплотой объяла щёку девушки, отчего та улыбнулась уже более искренне, прикрыв глаза. — Как ты? — вскоре после Магнус опустил пальцы к её плечу, укрытому пледом. — Рука уже почти не болит. — ответила Эми правдой: доселе ни она, ни Конрад не сказали отцу ни слова лжи о её ране, — Магия делает своё дело. Не волнуйся за меня. — Про чары я знаю. — мужчина помнил всю рассказанную историю. — Спрашивал я не о том, ты ведь понимаешь. Концы её губ, как и глаза, опустились. — Всё нормально. — лишь здесь Эми слукавила, что Магнус прекрасно услышал и сказал об этом. Пришлось отвечать вновь: — Мне уже лучше, это правда. Только боязно за то, что ты… — Что я «что»? Девушка попыталась подобрать слова. Мужчина опередил: — Что скоро я принесу в наш дом шкуру этого волка, и будет она служить мне тёплым ковром, как я когда-то говорил?.. — он угадал её мысль, — Да, не буду врать — от нового коврика я бы не отказался, как не отказался бы и от жизни без волчьего рода по соседству. Но хоть я и преисполнен этими желаниями, я не могу руководствоваться только ими в принятии каких-то решений. Магнус присел на пол рядом с креслом, подставив под расслабленный локоть согнутое колено. Без тяжелой меховой накидки, доспехов и верхних одежд он казался меньше ростом и весом, особенно в сидячем положении. Но было это заблуждением всех тех, кто привык видеть вождя в боевой экипировке, ведь её он, как некоторые поговаривали, не только никогда не снимал — он словно бы в ней родился. — Наши желания по природе своей опасны. — продолжил мужчина, — Им нельзя позволять ослеплять себя. Праведны ли они, запретны ли — любое может не довести до добра, если доверять разгоряченному уму и не соблюдать осторожность. Понимаешь, о чём я? Эми не ответила, вдумавшись в прозвучавшее. — Конечно понимаешь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать это и без меня. Ты давно выросла — я знаю это, хотя моё сердце, признаться, не даёт мне этого так просто принять. Но так уж устроены родители… Когда я смотрю на Конрада, мне кажется, будто ещё вчера он был вдвое ниже меня и едва ли мог поднять боевой меч своими крохотными ручонками. Но вот он уже мужчина — воин, прикрывающий мне спину, которому, как и мне, естественны сражения, тяжкий долг, шрамы. Он сам способен постоять за себя, и сегодня он не нуждается в моей защите так, как нуждался в ней раньше. Но ты, Эми… С тобой всё иначе. Что раньше, что сейчас, когда я гляжу на тебя, я вижу хрупкую, добрую, милую девочку, и сколько бы тебе ни было лет — я никогда не перестану бояться за тебя. Девушка вернула улыбку губам. Она смотрела на отца, переполняемая любовью к нему и умилением к его подрагивающей бороде, приподнятым бровям и морщинкам на лбу. А он смотрел на неё, поражённый её удивительным сходством с её матерью. Магнус видел тот же изгиб розовых губ, ту же россыпь бледных веснушек на том же аккуратном маленьком носике, тот же нежный и добрый взгляд и даже те же короткие золотистые пряди, что сейчас выбились из слегка небрежной простенькой причёски. Эми вытащила руку из-под пледа, протянула вниз к отцу, и он обхватил её пальцы своими. — Всякий раз, когда я уходил из дому, — вспомнил вождь, — этими пальчиками ты цеплялась за мою одежду и просила меня взять тебя с собой. Я отвечал, что в доме тебе безопаснее, что я обязательно вернусь и буду рядом. Но ты не хотела ничего об этом слышать, держа меня и не отпуская. Однажды даже увязалась за мной и прошла целых пять дворов, пока тебя не заметили. В пятилетнем-то возрасте! — Наверное, тогда-то мне и понравилось уходить из дома самостоятельно. — невесело усмехнулась Эми, — Вы с Конрадом часто и надолго покидали дом, и меня одолевала тоска от разлуки, скрасить которую не могли ни уроки Берты, ни игры с окрестной детворой. Мне было интересно, куда вы уходите и чем занимаетесь. Я донимала Берту, но она не освещала подробностей и не хотела говорить ничего про лес. Мой интерес не угасал — только рос, и я помню, как впервые решилась выйти за пределы деревни. Эми ещё не рассказывала отцу об этом. Ранее поведать ему об этом было страшно, потом, после выяснения им правды, стыдно, а теперь… Теперь она чувствовала, что не может это не озвучить. Ей хотелось ему об этом поведать. — Мне было страшно. — признавалась она, — Я мало что знала о волках в том возрасте, кроме того, что они покрыты шерстью и их вытянутый рот полон длинных зубов. Я думала, что, если сделать всего несколько шагов навстречу чаще, я сразу услышу их рычание, но… Я его не услышала. Я шла по пушистой зелени и хрустящим веткам, слушала шёпот листьев и пение птиц, трогала мшистые камни и шершавую кору, глядела на разноцветные цветы и причудливые растения. Я шла по лесу и думала, что попала в другой мир. Я помню, как мне не хотелось возвращаться назад и как я всё же возвращалась, боясь уже не волчьего рычания, а твоего, ведь ты наверняка мог всё узнать. Но ты ничего мне не сказал ни в тот день, ни после — не узнал, как я подумала. Поэтому вскоре вернулась в лес и стала возвращаться в него всё чаще. Я была охвачена жгучим интересом. Я зарисовывала незнакомые растения на отрывках бумаги и придумывала им названия, чертила карту исследованных мной мест, таскала домой трофеи вроде красивых камушков или цветов с приятным запахом, бывало даже пыталась строить себе убежище. Я больше не ощущала себя далёкой от вас. Вечерами, слушая ваши разговоры, — хоть и лишённые красок в моём присутствии — я была так горда тем, что теперь тоже хожу в лес и что теперь тоже знаю его! Конечно, знания мои были ничем по сравнению с вашими, но мысль о подражании вам грела мою наивную душу, и оттого свои вылазки мне не хотелось прекращать. Эми вдруг усмехнулась. — Я даже хотела помогать вам. Думала начать искать волчьи следы — о, эта идея, зародившись, лишила меня сна на несколько ночей. Лёжа в постели, я представляла, куда отправлюсь и скольких этих загадочных волков отловят благодаря моим стараниям!.. Но я так и не воплотила эту идею в жизнь, ведь вскоре впервые увидела зверя вживую, в деревне. Эта встреча… всё изменила. Волк произвёл на меня настолько сильное впечатление, что о лесе я забыла напрочь, и причём надолго. Несколько месяцев подряд, сидя в хижине, я не знала, что и думать — мой мир перевернулся. У меня возникло столько вопросов, но ни один из них я не задала. Хоть я и была глупым ребёнком, я всё же понимала, что сделала что-то плохое, а потому боялась вас о чём-то расспрашивать. Через несколько месяцев размышлений я вспомнила о лесе и поняла, что мне мало тех мест, которые я успела исследовать. Я начала уходить дальше, искать больше, врать искуснее… Больше я не слушала ваши разговоры за ужином, ведь теперь я знала кое-что такое, что не было известно вам. Когда я думала о сбежавшем звере, мне тоже хотелось сбежать, и я делала это. Долгие годы. И всё могло бы так и продолжаться, ведь всё это стало обыденностью — вы ушли за порог, вскоре ушла и я; вы вернулись домой — я успела вернуться до вас… Но всё снова изменилось. Я всё изменила. Эми замолчала. Её свободная рука аккуратно легла поверх больного плеча. Магнус заметил этот малоосознанный жест и легко догадался, каким воспоминаниям она предалась. — Первое время в своих вылазках ты действительно была скромна, ибо не уходила дальше дозволенного. — вдруг сказал он, чем привлёк удивлённый взгляд дочери. Рыжие усы вождя изогнулись, когда он продолжил, — Ты ждала, что я всё узнаю, и я узнал. Твой отец, между прочим, армией управляет! И о каждом твоём уходе — ну, или почти каждом — я догадывался. Да и Конрад не всегда мог о тебе молчать. Он хоть и нем, как рыба, но соврать, если я прямо спрошу, не мог. — Ты знал и не препятствовал этому? — поразилась девушка. — Я знал, что ты в безопасности, поскольку держал волков на расстоянии. Лишь один из них умудрился однажды проскочить мимо меня, но всё же не миновал западни, приготовленной мной для такого случая. По правде сказать, мне по-прежнему немного жаль, что тогда я не добрался до зверя в капкане раньше тебя. — Пап… — девушка не знала, отнестись к этому настороженно, всерьёз, или же расценить как шутку: если Магнус когда-либо и шутил, то все его шутки были только в таком мрачновато-жестоком духе — Эми была привыкшей. — Что? Вместе с ним ты начала покидать безопасный лес, и присматривать за тобой стало сложнее. Он дурно на тебя повлиял. А ещё он зверь. Причин не переносить его у меня больше, чем любить. — Рядом с ним я всегда была в безопасности. — горло Эми сдавил ком, — До недавнего дня. Ненадолго повисло тяжелое молчание. Магнусу захотелось сказать, что рано или поздно этот день бы всё равно настал, но он вовремя одёрнул себя, заметив, что снова думает о волках как о тварях, недалеко ушедших от дикого четвероногого зверья. Так в своё время думал его дед, его отец, а потом и он сам, но цепочка событий, произошедших в недалёком прошлом, изменила его представления о волках, как бы он этому ни противился. — Может быть… — дрогнувший голос дочери отвлек вождя от мыслей, — …ты прав, отец? Может быть, действительно было бы лучше, если бы ты первым добрался до капкана? Ведь я бы тогда даже ничего не узнала. Так же бы и жила себе, довольствуясь ближним лесом. Никуда бы больше не совалась. Не доставляла бы никому хлопот. Со временем ходьба по лесу бы мне наскучила, и я стала бы жить так, как все. — Я не говорил, что так было бы лучше. — ответил он, — Никто не ведает, как было бы поистине правильно. Всё сложилось так, как сложилось, и ты, Эми, такая, какая ты есть. Да и в конце концов…. Не спасла бы этого зверя, так вызволила бы какого-нибудь следующего. В этом вся ты, и без тебя не сидели бы мы сейчас здесь так: говоря о волках, привыкая к перемирию и гадая, как справиться с новой неведанной напастью. — Я тут ни при чём. Я всего лишь глупая девка, которой просто часто везло. Случись хоть где-нибудь хоть что-нибудь слегка иначе, и не было бы меня уже в живых. — Ты излишне любознательна и довольно… — в поиске нужного слова мужчина приподнял брови, отчего морщинки на его лбу стали заметнее и длиннее, — …безрассудна, с этим я согласен. Я до сих пор не могу себе представить, как ты могла приблизиться к зверю: пойманному, но не обезвреженному. Я не знаю ни одного другого человека, который бы отважился на это без желания волка добить. Любой из нас оставил бы его дожидаться смерти, но не ты. Почему? Разве ты не понимала, какое это безумство? Как велик этот чудовищный риск? Не думаю — ты всё прекрасно знала, однако действовала так, как подсказывало сердце. Хотел бы я, что оно не было от меня закрыто: чтобы ты не таилась и говорила со мной, если тебя что-то тревожит. Мне не всё равно, что твориться у тебя на душе. Я, конечно, бываю упёртым и чёрствым, но я хочу говорить с тобой, понимать тебя, поддерживать и помогать всем, чем могу. Эми смотрела на отца влажными глазами. Когда он договорил, девушка сползла с кресла, села на пол к нему под бок и поделилась пледом. Мужчина приобнял дочь в ответ на её объятие и поцеловал в макушку. Вскоре она заговорила и поведала родному человеку обо всём, что доселе оставалось внутри. Девушка и плакала, и улыбалась, и подолгу молчала, а мужчина слушал и поглаживал по плечу. Они сидели вместе под пледом, слушая треск углей в печи и шёпот ветра за окном. Дома было тепло и уютно. А главное — больше не одиноко.

***

Ветер гнал сухой не утрамбованный снег по земле подобно песку в жаркий летний день, и тот точно так же попадал в глаза, в нежный нос и налипал на серую шерсть. Но летом ветер навевал прохладу, а сейчас только мороз, пробирающий до самых костей даже сквозь зимний мех. Противно было и то, что снежная поверхность лишь выглядела ровной, а на деле тончайшая ледяная корка без усилий ломалась, и лапы проваливались по самое «не балуй». Эдди брёл не спеша, подбирая дорогу и обходя редкие чёрные и хвойные кусты, завязшие в снежном плену. Бывало зверь фыркал, пытаясь принюхаться, ведь вместо запахов в нос забивались колючие снежинки, подгоняемые леденящими порывами ветра. Неожиданно последние принесли с собой и что-то кроме снега — запах. Пока что лёгкий и еле заметный, но отчётливый запах крови. Она не была ни волчьей, ни человеческой. Ранено было животное. Доныне крепко прижатые к черепу уши встали торчком, хвост поднялся, а на морде появилась сладостно-коварная улыбка. Эдди двигался к месту, где расставил капканы, чтобы проверить их, и теперь, ощутив в носу кровавый запах, перешёл с шага на бодрую рысцу. Он добрался до звериной тропы и меж зелёный хвойных лап увидел лежащего и еле дышащего кабана. Снег вокруг был примят, валялись комья земли: зверюга пыталась выбраться, но силы покинули её, и теперь она почти что насмерть замёрзла. Тем лучше — её можно было забить, не опасаясь оказаться с распоротым брюхом. Эдди приблизился, и вепрь посмотрел ему в глаза. В них не осталось звериной гордости и кипящей крови: только усталость, боль и безразличие. Волк замешкался. Хотя нет — серый был растерян, ведь прежде он ещё ни разу никого не убивал. Как-то не приходилось. То отсиживался в стороне битвы, то не удостаивался чести нанести добыче последний удар… На его счету были только пара комаров и рыбин, но они не шли в счёт, ведь не могли заглянуть в душу. Вепрь отвёл взгляд, не увидев для себя ничего важного. А мысли Эдди покинули ум, голова оказалась пуста. Зато внутри него проснулось что-то настолько древнее, что не ведало о неуверенности и жалости. Оно взяло над телом и разумом верх. Серый волк выудил дротик из-за спины, взял в крепкую руку, приблизился к добыче, замахнулся и ударил. Наточенное обожжённое остриё со свистом устремилось вниз, перебило рёбра и сердце, а после с чавканьем завязло. Кабан дёрнулся и обмяк насовсем. Эдди отпустил орудие, и мысли начали возвращаться. Он впервые отнял жизнь — как распознать и назвать испытываемые ощущения, хищник не знал, но чувствовал, что они отличались от его прежних представлений. Былая растерянность вернулась в разум от осознания содеянного, но серый всё равно, хоть и медленно, встал на четыре лапы и поднёс пасть к убитому кабану. Эдди сотни раз видел, как его сородичи делают это — как произносят молитву над телом поражённой дичи. Кто-то проговаривал её серьёзно, но большинство нетерпеливо, даже кощунственно. Эдди собрался с мыслями и начал шептать. — Прости за боль, причинённую мной. Она не напрасна, ибо поддержит во мне тепло и жизнь, позволит вновь встретить и спровадить Солнце. Я благодарен за это. Твой запах навеки в моей памяти, он стал частью меня, и пронесу его я до самой смерти. Серый испытал уважение к смерти и благодарность к жизни — одни из самых сильных и настоящих чувств за последние лета. Эдди никогда не слышал молитву целиком. Его брали на охоту, но в ней он никогда не принимал участия: разве что только помогал тащить добычу. Но смысл молитвы серый знал. Сам когда-то понял из древних легенд, поэтому сегодня произнёс её ровно, на одном дыхании, ведь точно знал — в самой глубине души знал — что должен сказать. Эдди слышал, как некоторые охотники высмеивали эту традицию, считая её глупой. Когда-то он и сам смеялся над Рэтом, молящимся даже над трупиками грызунов. Но этот небольшой ритуал не позволял забыть, что волки убивали не из ненависти или забавы, а ради выживания. Серый разоружил капкан, бросил его в схрон неподалёку, а тушу поволочил за собой. С радостным духом он вышел на путь, что приведёт его в родной лагерь, ибо был хищник жутко голоден, а эта ночь обещала быть сытной. Но не сделав и пары шагов, Эдди задумался — зачем ему идти в свой лагерь? Волк долго и упорно брёл по лесу, таща за собой нелёгкую ношу. Когда дорога сделалась редколесной и скалистой, он понял, что где-то рядом должен быть дозор. И не ошибся. Два молодых волка сидели среди скал. Они плотно закутались в шкуры, так как сидели здесь без движения целый день. Дежурство в дозоре всегда скучно́, ибо людская шваль за все времена не подбиралась к логову настолько близко. Один дозорный посапывал, в то время как второй блюл за горизонтом, но не столько из долга, сколько из опасений на случай, если их придёт проведать командир. Ведь если он заметит, что оба спят, беды не миновать. Бодрствующий зверь услышал ниже по склону подозрительный хруст снега: идущий был один, и двигался на двух ногах. Волк насторожился, присмотрелся и скоро оставил тревогу, ведь разглядел, что путником был небольшой серый волк с грузом на плечах. Дозорный пнул товарища, — тот вмиг пробудился, перед этим коротко всхрапнув — а сам поднялся на валун во весь рост. — Здоровым будешь! — часовому пришлось повысить голос, чтобы пересилить ветер, но при том не перейти на крик, ибо кричать в горах — плохая примета, — Кто такой? Откуда? — И вам не хвори не знать! — отозвался Эдди, — Я Эдир. Иду с вольняка один, без отряда. — Это кто у тебя? Кабан!? — хищник обалдел, — Ты что, один его завалил? И что за палка у тебя? Ситуация и вправду странная. На вепря мало кто ходит, а чтобы в одиночку, так и вовсе никогда. — Так этой палкой его и грохнул. — ответил серый, — Подумал я недавно, что скучно живу, ну и… вот, что вышло. — Во даёшь! — восхищённо хохотнул дозорный и даже покачал головой, ведь такого он прежде ещё не видал, — Может, тебе подсобить? — Да нет, спасибо. Как полпути прошёл, так полпути пройду. Лучше скажи, что там дома творится? — Если из самого сочного, то с неделю как чудак какой-то пропал. Говорят, свихнулся и сбежал. Ещё вожачий сын тогда же сбрендил. Дурить начал, да так, что в Яму посадили! И ты теперь тут с кабаном пожаловал. Безумие какое-то, словом. А ты что, с неделю как на вольняк ушёл? — Типа того. Ну а что? Думаешь, легко за этой свиньёй по дебрям с палкой гоняться? Ладно, приятель, бывай! — Бывай! — ответил хищник и, возвращаясь на позицию, себе под нос добавил: — Ну точно безумие, право слово…

***

На первый взгляд, жизнь в Логове после перемирия изменилась не так уж и сильно. Родовые рядки жилищ и одиночные шалаши покоились на прежних местах, висящие на них разноцветные ленточки развевались на ветру. Между домами всё так же резвились щенки, играя в известные лишь им игры. Ближе к центру из шатров по-прежнему слышались женские возгласы, то ли нагоняющие цену на молоко и ткани, то ли, наоборот, её скидывающие. У палатки охотничьей гильдии в сей час никого не было, ведь с общака возвращаются обычно ранним утром или за полночь, а среди дня никто не охотится. Это было на руку — не придётся стоять в очереди. — Здравия! — войдя, но ещё никого внутри не видя, серый с улыбкой скинул добычу на специально-отведённое место. Немолодая волчица, чей рыжий мех серебрился, неприметно сидела поодаль в тени палатки, сложив ноги калачиком. Взгляд её неприветливо сверкнул, когда она подняла взгляд на вошедшего. Взор её был нечитаемым. Она то ли была удивлена такому визиту, то ли раздражена внезапным нарушением покоя. Эдди заметил одинокую волчицу и развернулся к ней. — Мне бы разгрузиться. Сам он никогда не разгружался, но не раз видел, как это делали товарищи, и ничего сложного в этом, вроде бы, не было. — Ну? — грубовато буркнула седая волчица, не двинувшись с места. — Что «ну»? — не понял зверь. Та раздражённо вздохнула. — Кто такой? Из какого отряда? Почему один?.. Что, в первый раз, что ли — сам не знаешь, что говорить!? Эдди подумал умолчать, что он и впрямь заглянул сюда с добычей впервые. В тоне волчицы слышалась претензия: она здесь, чтобы выполнять рутинную работу, а не решать проблемы чудаков. К тому же дело у неё нервное и неблагодарное, заключающееся в общении с невежественным и грубым мужичьём, которое после изнурительной охоты вынуждено бесцельно стоять и подолгу ждать, пока отмеряют, какую часть их добычи оставят им, а какую отберут и дадут другим. — Я Эдир, сын Ильвы и Аркана. — назвался серый, — Пришёл с вольняка один. И выходил на вольняк один. Кабан — самец, старый, с тупыми клыками. Добыл на южных рубежах. Волчица наконец двинулась: не вставая, подалась вперёд и приподняла голову. Она задумчиво оглядела мёртвого вепря и перевела взгляд обратно на этого хилого улыбающегося типа. — Грамота есть? — скрипуче спросила она. — Оу, эм… — Эдди неловко развернул уши, — Нет? Вздохнув, волчица зарычала. — Да бросьте вы! — продолжил серый, — Сейчас зима, а это — самец, при том не самый молодой! Вряд ли я каким-то образом нарушил Равновесие. Та оскалилась. — Да плевать мне на это Равновесие! — услышать эти слова от сотрудницы экологической службы было неожиданно, — Как прикажешь мне это недоразумение оформлять!? Эдди лишь посильнее сжал губы, прижал уши и отвёл взгляд, мол, дело это его не касалось. — Ты же понимаешь, что принять-то я кабана приму, но тебе прилетит за охоту без грамоты? Тут уже волк не кичился, а ответил вполне серьёзно и уверенно: — Да, понимаю. Но это не ваша проблема, а моя. Волчица подумала и лишь легонько качнула головой. А потом ушла в свои премудрости: достала длинный и узкий лоскуток кожи, на котором принялась небольшой раскаленной иглой с деревянной ручкой набирать письмена. Среди волков мало кто был обучен грамоте, так что это зрелище... завораживало. Эдир смиренно стоял и смотрел за работой вахтерши, даже не замечая течения времени. Волчица за долгие годы службы начала ненавидеть всех волков, заходящих в её обитель, но, несмотря на не самое приятное начало, она заметила для себя, что серого ненавидит меньше всех — он единственный, кто за столько лет позволил ей работать в тишине и покое. Тут вахтерша оторвалась от письма и подошла к туше, чтобы её осмотреть. Вдруг она обнаружила, что у вепря была сломана нога, в груди зияла дыра, а на шкуре не было ни одного следа от клыков. Столь необычную картину она видела всего пару раз за всю жизнь. — Так ты его что, у людей выменял!? — волчица резко рассердилась. Кричать она не могла, а потому шипела, как змея, — Нахрена ты мне его приволок!? Договорить она не успела — серый перебил. — Выменял? Нет! Ведение дел с людьми у волков было под строжайшим запретом. Красть у них было можно, но сотрудничать — нет. Впрочем, учитывая текущие реалии, становилось не ясно, что из этого было лучше, а что хуже. — Значит, украл!? — Нет, не украл! Хватит уже — это моя добыча! Я кабана убил, а людишек этих не было от горизонта до горизонта! Вахтёрша хотела сказать что-то ещё, но проглотила слова и сдержалась. Она вздохнула пару раз и, кажется, успокоилась. Не дожидаясь вопроса, Эдир всё объяснил: — Я пошёл на рубежи, на заброшенных трактах нашёл людские капканы и поставил их на звериные тропы. И — да-да-да — капканы я помечал и уже разоружил. А забил дротиком. И даже не продал из-под полы, а пришёл сдавать надел в гильдию. Единственная моя повинность в том, что я убил старого вепря посреди зимы без разрешения. Волчица открыла было пасть, чтобы подловить серого на лжи или удостовериться в отсутствии новых сюрпризов, как волк добавил: — Я знаю Слово Предков наизусть, и никакая традиция не запрещает охотиться так. В голове старой хищницы вдруг встал другой вопрос. Она задумалась, почему волк не сделал ни одного укуса? И почему, когда он говорил, из-под его губ не показывались клыки? — Постой-ка... — протянула она, — Эдир — то есть Эдди? Ты тот самый? Среди сотен волков, что проходили через её шатер, она не могла запомнить кого-то конкретного. Но теперь в голове всплыли образы такого же низкорослого волка, что всегда мялся у входа, молчал, иногда с чего-то тихонько по-идиотски посмеивался, а затем уходил со всеми. — Вообще-то, наоборот. — поправил серый, — Кликуха родилась от имени Эдир. Моего настоящего полного имени. В туче грозных хищников, с гордостью хваставшихся своими заслугами, имя мелкого волка никогда не звучало. Он никогда не ел мяса кроме как из общака, и никогда не получал своей — и только своей — доли. Но сегодня он пришёл с неплохой добычей: серый не только получит свою долю, но и внесёт вклад в сытость всего Логова. И пришёл он не с белкой, а с опасным зверем, которого добыл даже без клыков. Конечно, несколько неординарным способом, но добыл. Это вызвало у волчицы одновременно и жалость, и уважение. Она качнула головой и отдала серому хищнику полоску кожи с царапинами, дарующими ему право прийти в любую мясную лавку и получить пускай не добытую непосредственно им самым, но добытую им как таковую, долю. Волчица вернулась на своё рабочее место. Ближе к вечеру тушу заберут мясники, а пока нужно довершить еженедельный отчёт о поступлениях продовольствия в Логово, что уже сегодня к концу дня получит сам вожак. Уходя, серый волк попрощался: — Хорошего вам дня! И вышел из палатки. Ещё немного подумав, волчица для себя решила, что действительно ненавидит его меньше, чем всех остальных.

***

Если всё-таки присмотреться, жизнь в Логове после перемирия разительно изменилась. Всё то волчье мужичьё, что обычно патрулировало территории, сегодня слонялось без дела. С одной стороны, они могли лишний разок побыть в кругу семьи, в комфорте и сытости, но с другой… Большое количество волков, что лучше прочего умели убивать, были подобны уголькам в сухой траве. Первые дни они действительно проводили время с жёнами, детьми и друзьями: отдыхали, тренировались, обменивались опытом. Однако спустя время безделья в домах всё чаще стали разгораться споры, а между лапами — ходить сосуды неясного наполнения и всякие скрутки с неизвестного рода травами. Но, главное, между ушами начали гулять слухи и сплетни, а слухи и сплетни никогда не доводили общественные настроения до добра. В эти дни дружинники, следящие за порядком, были немного напряжённее обычного, и на улицах они стали встречаться чаще. Хотя недавно наступивший мир и был самым безопасным временем на памяти стариков, в воздухе витала еле уловимая мысль, что это лишь осторожная тишина в тёмном неизведанном лесу, где никто не знал, чего ждать от будущего. Раздетый Эдди сидел в бастуге и обсыхал. Мылился и омывал себя он самозабвенно, просто наслаждаясь горячей водой, но сейчас весь пар вышел, и от нагретых на печи булыжников шёл только сухой жар и чудные запахи ароматических масел с расслабляющими тело и ум травами. В людских банях парятся, но волки не потеют, и им опасно перегреваться. Зато в волчьих бастугах можно просто хорошенько отдохнуть с товарищами. Серый с наслаждением погрузился в полудрём несмотря на то, что привычная тишина и приглушённые разговоры сменились на гомон толпы — сейчас здесь было вдвое больше волков, чем полагается быть. Спустя пару часов, когда пятно солнечного света из отверстия на потолке сделало почтенный полукруг по стене, Эдир проснулся от яростных дебатов, разгоревшихся в другом углу бастуги: трое шумных лбов спорили о политике. — А я говорю тебе — прогнулся Рагнар! — взревел самый крупный бурый зверь, собравший в себя все стереотипы о карателях, — Сколько нашей крови пролили уроды, а вожак им теперь руку жмёт!? Да изничтожить их всех надо на корню! Сейчас ведь самый лучший момент для решающего удара: если людишки мир предложили, значит, загибаются! Другой волк, чёрный и самый невзрачный на свете, но, если приглядеться — жилистый, закрыл глаза и помотал головой, как бы ожидая, пока первый уймётся. — Глупости ты говоришь. Рагнар — волк разумный. То-то ты умнее? Если он сказал, что миру быть, значит, на то есть причина, о которой мы не знаем. И тому тоже есть причина. А, может быть, мы как раз и готовим обезглавливающий удар? Или, может, у людей есть нечто ультимативное, из-за чего Рагнар попросту не мог поступить иначе? Каратель еще пуще раззадорился, ведя пустые размышления: — Рагнар, конечно, тот ещё трус и предатель! Спору нет. Но поверить в то, что у людей есть что-то, что может испугать даже такого труса, как наш «вожак», — не способен! Третий же зверь, светло-серый, рядом с ними сидел молча. Его и не спрашивали. Лишь пару раз он словно в пустоту бросил что-то вроде «Я вот рад, что лишний день со своей Маликой вижусь», на что двое его товарищей только отмахивались. Судя по всему, его мнение для них значило мало. И поэтому они решили искать поддержки вовне: — Эй, ты, серый! — каратель окликнул Эдира, и тот окончательно выпал из дрёмы, — А ты что думаешь? Прогнулся Рагнар иль нет? В самой своей природе споры о политике глупы, но вот пренебрегать ими не стоило — серый знал больше остальных, и его долг если не дать ответ, то хотя бы снизить градус невежества. — А, может, перемирие вообще не связано с людьми напрямую? — начал он как бы издалека, — Враги люди, не враги, но в любом случае перемирие принесёт нашему роду благо. Всё равно зимами люди отправляют мало отрядов, да и нам сложнее границы стеречь. Вот и бережём силы. Обоюдно. Нечего сейчас в лесу делать. Черный был вполне удовлетворен ответом, а вот бурый был возмущен, что кто-то посмел с ним не согласиться. И одно дело собутыльник, но совсем другое — невесть кто. Внезапно он прищурился, ибо нос давно забился и уже не учуял бы даже гарь собственного хвоста, и что-то в его голове щелкнуло. — Погоди… А не ты ли тот самый хрен, что крышей поехал и в лес свалил? И кричал что-то бредовое, типа люди логово нашли и бежать надо? — Предположим, что я. — Эдди медленно кивнул, — Хотя ничего бредового я никому не кричал. Каратель встал и медленно подошёл к центру шатра. — И это ты вепря средь дня притащил? С перебитыми ногами и дыркой от копья? Сама по себе заслуга, по мнению серого, заслуживала похвалы, но в интонации бурого громилы читались совсем другие нотки. На всякий случай Эдир встал. — Ах ты ж мразина! — бугай залился агрессивным смехом, разводя руками, — Так вот он какой, дезертир! Перебежчик! Ну и кого ты предал за своего кабана? Беззубый, поехавший, так ещё и предатель! Затуманенный алкоголем разум на более конструктивные обвинения, да и на трезвый диалог, способен не был. Серый, что на фоне карателя выглядел чуть ли не миниатюрным, понял, что сейчас его будут бить. Мысль оказалась довольно пугающей: когда его били в последний раз? В детстве? Жалкого болезненного щенка задиры, опасаясь гнева взрослых, а особенно после инцидента на скалах, обычно не трогали — так, могли разве что толкнуть или просто напугать, клацнув зубами перед мордой. В юношестве? В те года рядом с Эдди уже был тот, кто мог прикрыть его от любых нападок. Если серый кого-то и доводил своими шуточками, то у него всегда была надёжная чёрная спина, за которой находилось укрытие. В молодые года? Тоже нет — желающих избить «недоумка-калеку» было крайне мало. Многие уже знали, что на этого «больного» было грех жаловаться и злиться, а все незнающие довольно быстро узнавали и сбавляли пыл, только лишь услышав знатное имя приятеля серого. Мысль о скорых побоях взаправду напугала Эдди, но страх — отличный мотиватор. Разум его как-то замолчал, отступил и решил просто наблюдать за более древними областями мозга. В голове сразу всплыли варианты того, каким образом можно причинить вред здоровью противника. И параллельно тому глаза загуляли в поисках доступных средств самообороны. Ноги сами сдвинулись, мгновенно сократив расстояние, но не между серым и бурым рядом с печкой, а между серым и печкой, в которой лежали булыжники. В следующий миг в левой руке раздалась глухая, постепенно проникающая вглубь ладони боль. Серый замахнулся, и твёрдый увесистый камень на большой скорости влетел в район морды бурого волчищи. Эдир не такой уж и сильный, но этого хватило сполна: каратель заверещал, согнулся в три погибели и начал хватать воздух ртом. Его нос оказался сломан. Кровь стала заполнять пасть и носовые пазухи, отчего нормально дышать зверь больше не смог. Два его товарища подлетели мгновенно. Светло-серый схватил Эдира за горло со спины, а чёрный полоснул его когтями по голове, над ухом сняв немного скальпа. Кровь стала заливаться в левый глаз, но то было мелочью. Эдди согнул ноги и с силой толкнул чёрного, а второму, светлому, заехал локтем в печень. В сей миг снаружи бастуги послышался топот, и внутрь ворвалось четверо дружинников, отчего внутри все словно заледенели. Старшина, от которого пахло солью и едким дымом, оглядел всех причастных суровым взглядом и медленно, но громко спросил: — Что здесь происходит? Эдди сообразил первым. Ответил он твёрдо, но не без осторожности: — Ничего, товарищ командир. Этот волк перебрал и не удержал равновесие, а я как-то неудачно попытался помочь ему устоять. Дружинник сощурил глаза, а ноздри его расширились. — Брехню свою засунь, откуда достал, и отвечай без дураков! Светло-серый зверь хотел как-то оправдаться, и даже начал говорить, будто так всё и было, но дружинник его резко прервал. Эдир продолжил, мирно улыбнувшись: — А я и без дураков. Всё это просто неприятное стечение обстоятельств и недоразумение. Только и всего! Бурый, осевший на полу, на это только осторожно кивнул. Все остальные волки в бастуге кристально ясно понимали, что произошло, и молча переглядывались некоторое время, пока не смирились с новой истиной, которую можно было только принять как есть. Служитель закона пускай и морщился от столь откровенной лжи, но сказать на неё ничего не мог, если стороны конфликта друг к другу претензий не имели. Дружиннику пришлось раздражённо, но молча сопроводить серого и бурого до главного лазарета, и на этом ограничиться. А в сам лазарет Эдир командира не пустил с дерзким, но самозабвенным «кыш-кыш-кыш». Внутри на нарах лежало порядка десятка волков разной степени тяжести, но все как один — лежачие, ибо кто мог ходить уже отправился долечиваться домой. Был внутри закуток, в котором стоял крепкий стол, а вокруг — инструменты, перевязочный материал и бесконечная череда склянок. Как бы удивительно это ни звучало, но Эдди здесь хорошо ориентировался. Он знал это место, как знал и его хозяина. Было время — очень далёкое и почти что забытое всеми, но только не им, время — когда всем этим Эдди учился пользоваться под надсмотром наставника. Так что сейчас волк не глядя протянул руку и взял с подставок пару снадобий. Он лишь мельком сверился с выцветшими этикетками, но то был бесполезный рефлекс, ведь каждое средство он узнавал по запаху. Однако был это и необходимый протокол, гарантирующий недопущение ошибки. Из одной склянки Эдир взял мазь и добро нанёс её на свой ожог, а чтобы она не стёрлась, символически забинтовал. Голову по-быстрому промыл и наложил повязку — чуть позже зашьёт. Бурому же он протянул пузырёк и тряпку с колотым льдом. — На, хряпни. — буркнул Эдди, — Только немного. Каратель недоверчиво посмотрел на склянку, ухмыльнулся и опрокинул её в глотку, отчего серый подорвался и вмиг отобрал снадобье одним резким рывком лапы. — Немного, я сказал! Это тебе не палёная сивуха! После сделал очень маленький глоточек и сам. Не чтобы унять боль, а чтобы просто было веселее. — Теперь не дёргайся. — серый вытер нос с губами тыльной стороной руки, шмыгнул и сосредоточился, — Обещаю быть нежнее твоей жены. Серый осмотрел нос, который сам и сломал, и ухмыльнулся. То ли от того, что перестарался, то ли от того, что вдарил слишком слабо, ведь кость сильно треснула, но не сломалась. Смещения не было, а кровотечение скоро уймётся от настоек. По большему счёту нужно было только промыть и наложить шину. После этого говорить бурому стало тяжело, но всё ещё возможно. К тому же он в достаточной степени протрезвел, чтобы теперь мыслить головой, а не чем бы то ни было ещё. Так волки и разговорились. — ...а зачем ты меня покрыл? — спрашивал бурый, сидя на столе для осмотров, в то время как серый пристроился рядом с полками склянок, тронутый ностальгией по былым денькам. — Потому что остался доволен тем, как тебе зарядил. До последнего снега теперь будешь питаться жидкими кашами! Так что претензий у меня к тебе больше нет. Небольшой смешок в его голосе следом исчез, а голос обрёл некоторые жестокие нотки. — Но ещё раз назовёшь беззубым — и сам окажешься таковым. Бурый примирительно поднял лапы и чуть приоткрыл шею. — Понял, приятель, понял. Но ведь… Эдди, у тебя же и правда клыков нет? Серый вздохнул. — Дело не в самом слове, а в том, как его произносят. Какой смысл в него вкладывают. Я лишился клыков не по своей воле. И кабана я, кстати, сам поймал, и ни под кем ни прогнулся. Взял на старых трактах людские капканы, а добил животину копьём. Не могу я как другие волки, вот и приходится выкручиваться. — Вряд ли бы кто-то другой до такого додумался. — ответил бурый, — Смекалка важнее всяких там клыков. У кого её нет, тот пропадёт и с зубами. А чего тебя дёрнуло-то вдруг на вольняк пойти? — Мне напомнили, кто я такой, когда сам я забыл, кем являюсь. — Чего-чего? — Да не бери в голову, она у тебя и так больная. Зато моя теперь ясна и пуста от лишнего. Я понял, что не важно, что там про меня говорят всякие… грубые языки. Важно, что я сам про себя знаю, и что мне о себе ещё предстоит узнать.