choros mortis

—… А он мне и говорит: поди, говорит, за водичкой мне. Газированной. Я ему шо, слуга шо ли?       Голова уже разрывается, да сколько можно-то, а. Каждый день одно и тоже: с утра черти, в обед черти, вечером черти в тройном размере. И все, как назло, лезут от моего дорогого соседушки. И ведь не прикажешь прекратить; засранец платит за квартиру вдвое больше моего, обеспечивает бесплатной едой и единственное, что попросил потерпеть, так это его эксперименты. В Геенну огненную такие эксперименты, прости Господи. Предупреждать же надо. — Ах, за газированной водичкой?! Да ты что!       Бес взвизгивает, подпрыгивая на своем месте. А у меня голова кругом идет от этих звуков, хвостов, копыт и вечных жалоб. Не нравится им, видите ли, для чего он их призывает. А душу и спросить с него не могут: давно уже продал и теперь сидит в пятикомнатной квартире в центре Москвы, студентом бедным прикидывается. Бедненьким таким, которому все бесы делают. — А меня он вообще заставил туалет чистить!       Ах, если бы ты знал, бесенок, скольких он так уже. Еще немного и статистику заведу.       Мой усталый взгляд падает как раз на этого чистильщика белого друга и я невольно качаю головой. Бесенок что мартышка: такой же мохнатый, длиннохвостый, без копыт — зато с рогами. Ну и голубой еще в придачу. Бес бесом, — и не придерешься ведь. Только мордашка какая-то уж больно всклоченная, вытянутая. Глазищи черные, как блюдца, алыми огоньками сверкают. Весь показательно кривится, скалится, показывая недурные клыки. Негодование у него такое сильное, грозовое. Того гляди и заискрится весь.       Только бесенок замечает мой взгляд. Сразу весь как-то стушевался, поник. Взгляд у него из гневного превратился в понимающий, и настолько человечный, что ни словом сказать, ни в сказке описать. Словно действительно понимает, какие мучения выпали на мою голову. А затем раскрывает пасть и гогочет взвизгливо, противно. Уши режет. — А ты его сосед, значится? Сколько уж живешь с ним? Поди насмотрелся ты, наслушался. Ну как, пойдешь к нам? Вакансия демонического психолога всегда открыта!       И снова хохочет будто в припадке, а мне совсем не до смеха становится. Я скрещиваю руки на груди, хмурюсь и тут же бес замолкает. Смотрит на меня так, словно впервые видит. Хвостом помахивает, на стуле раскачивается и в ладоши хлопает. Медленно так, с чувством. И с каждым хлопком в моих ушах все взрывается. Точно мартышка. — Не хохлись, птенчик. Мы ж не со зла все это, — стул скрипит, раскачиваясь, а мне прямо жутко становится от немигающего взгляда черных глазищ. — Не со зла мы все это… Да что взять с молодого дурня, колдуном себя возомнил, демонологом! Да в гробу у Соломона я таких демонологов видал!       Его голос то становится старчески-умудренным, то вот так вот, звонко лопается, точно струна натянутая. И нервы у них у всех натянуты. А что поделать? Контракт — есть контракт. Против него не попрешь, сколько ни пытайся. Все равно запрягут, а ты только зад туши. И у людей все так же. Только смерть и спасает. Смерть…       Моргаю — и вот эти бездонные черные блюдца уже напротив. Снова молнии метают, да такие, что я едва не заблеял, как испуганный баран. А ведь казалось, что всякого повидал, нечего бояться уже. — Ты, парень, запомни: умирать тебе рано, а Смерть не поминай всуе. Рано еще. Слишком рано. А мы тебя будем меньше тревожить. Ты только смотри, коньки не отбрось. Опыта наберись. Точно тебе говорю: в Аду без работы не останешься. Ты только живи, мальчик, пока можешь. А этого идиота прости. Наш он, нашенский. Скоро к нам отойдет.       В черных глазах целый космос из огоньков. Красиво, очень красиво. Я едва не ушел в этот омут с головой, а когда снова моргнул — бесов и след простыл, только стул последний раз покачнулся, да со скрипом, точно охом старика, упал на пол. В комнате, да и во всей квартире воцарилась звенящая тишина. Я медленно опустил веки и провалился в сон, прямо за столом. И пусть мне все это приснится. Пусть.       Да только бесовские слова в голове застряли и набатом бьют где-то в подсознании. И шепот неизвестного мне беса все твердит: — Не забывай, Сереженька, не забывай…