Доказательство жизни

Каменные стены этой камеры пыток пропитались кровью и мочой. Он поморщился и подтянул ногу к груди. На всем теле были следы пыток. А выдранный ноготь валялся где-то на полу. Впрочем, плевать. Впрочем, уже было все равно. Только немного горько. Он прикрыл глаза и устроил голову на колене. Пока никого не было. Разве что охрана, которая не зайдет, пока не получит приказ. Он поморщился. Верные цепные псы, которые не смеют вякнуть, пока командир не подаст команду "Голос!". Впрочем, ему и правда всегда было все равно. Он был со всеми и отдельно. Одиночка в толпе. Даже друзей как таковых не водилось. Лишь сослуживцы, что мелькали перед его глазами, как скопище картинок. И ни одного лица не вычленить. Ему хочется в голос выть, потому что так глупо все вышло. Безумные игры властителей страны. Безумие и вся война. Глупая и беспощадная. Полная крови, смерти, смрада. И сейчас, некогда один из лучших, сидит в камере, где его могут просто запытать до смерти. Обычная такая история. Обычная, если бы... Если бы ему не было так погано. Он тяжело вздохнул. Было трудно дышать. Сломанные ребра давали о себе знать. Да и в целом он был похож больше на труп, нежели на живого человека. Ну, после трех дней регулярных избиений кто будет выглядеть нормально? Ему хочется смеяться. Чертова истерика кроет. Потому что надо было догадаться. Но сейчас поздно. Слишком поздно. Как же глупо было надеяться, что от него не захотят избавиться. И сейчас, когда молодой снайпер начал думать, когда перестал слепо исполнять приказы и отказался убить главнокомандующего другой стороны конфликта, его решили просто убить. Уничтожить, чтоб не мешал. Человеческие жизни - ничто. Для этих людей. Его разбитый рот кривится в ухмылке. Ухмылке обреченного на смерть человека, который готов на все, которому нечего терять. Неожиданно в камеру вошли они. Его мучители. Он разглядывает каждого из них, на эти сапоги и перчатки и форму, что его бесила. Противный зеленый цвет чертового болота. Один берет его за волосы и заставляет поднять голову. - Ничего не скажешь, предатель? - Его пухлые губы выглядят противно на круглом лице. На лице, что заплыло жиром. От него несет смесью пота и парфюма. Отвратительное сочетание. Снайпер молчал. Он вообще отказался что-то говорить этим типам, которые заочно приговорили его к смерти. Ответом ему был не очередной вопрос, о, нет. А пинок. Прямо под дых. Он ловит разбитым ртом воздух. Его скручивает от сухих позывов. И все же его вырвало смесью желудочного сока и слюны. Офицер отпускает его волосы, позволяя сплюнуть жидкость. Снайпер щурится и хочет вытереть рот ладонью, но руки связаны. Обо всем позаботились, суки. - Ты, дерзкий шакал, который впился в наше горло, который поставил под сомнение наше дело, - снайпер хочет смеяться в голос. Он похож на волка. Кажется, еще немного, и волосы встанут дыбом, а губы приподнимутся, обнажив острые клыки. Зверь, который впервые столкнулся с жестокостью власть имущих. Зверь, который будет целиться в сонную артерию, а после с отвращением сплюнет кровь. Ему не нравился вкус крови. Не нравится ее вид. Но пришлось привыкнуть. Пришлось привыкнуть. На войне она везде и всюду. На войне... Ее много. Снайпер смотрит на офицера, что хочет ему глотку перерезать. Он все также молчит. Его правда и мнение никому не нужны. Не сейчас. А ведь есть, что сказать. Они и есть шакалы, которые уничтожают свою же армию, саму идею. У снайпера не было выбора. Он родился на другой территории. На другой стороне. У него не было выбора. Ему прилетает затрещина. Он сплевывает кровь прямо в лицо этого борова. Второй же пинает его по сломанным ребрам. А не он ли их и..? Снайпер щурится, пытается вспомнить. Не выходит. Память отказывается подкидывать картинки о вчерашних пытках. Или не о вчерашних? Кажется, он уже начал с ума сходить. Кажется, в его голове ничего не осталось. Ему вырывают очередной ноготь, ломают еще пару ребер. Снайпер едва себя держит, чтоб от боли не орать в голос. Но понимает, что нельзя. Нельзя показать им, что своего они добились. Кровь и щипцы на полу. А на пальце кровавое месиво. Снайпер морщится и отворачивается. Ему не хочется на это вот смотреть. Ему хватило один раз в глаза главнокомандующего посмотреть, чтоб отказаться его убивать. Ни один человек не вызывал в нем такую бурю эмоций. От ненависти до банального любопытства. Снайперу казалось, что он умеет только равнодушно на людей смотреть. Ему казалось, что он не может испытывать настоящих эмоций. Казалось. Может. И испытал. Столько за раз, что снайперу это неправильно кажется. А сердце невольно в груди стучит чуть быстрее привычного ритма. Стрелять между ударами сердца. Контролировать биение. Каждый удар. И он ни разу не промазал. Пуля всегда достигала цели. А цели у снайпера были разными. И одна цель заставила сердце биться чуть быстрее. И снайпер вцепился в это чувство сильнее, чем в самую важную цель. Потому что цель перестала быть мишенью. Именно поэтому снайпер отказал. Отказал. Лучший из лучших плюнул в лицо начальству и поставил под сомнения все, чему его учили. Просто послал все к черту. Пощечина всем и сразу. В его глазах загорелось нечто такое, от чего высшее руководство начало его бояться. Опасаться, потому что он слишком выделялся. Не только навыками первоклассного убийцы, глазами и характером. А еще... Снайпер дождался, когда его мучители покинут камеру. Они не могли получить ничего кроме упрямого молчания. Они видели только кривую ухмылку хищника, который сплюнет их кровь, нанесет один точный удар. Если бы его не посадили на цепь... Он поднимает голову и видит одного из многих сослуживцев. Парень, на вид ему около двадцати пяти. У него черные глаза, волосы... Типичный японец, которого наштамповали как мяса на бойню. Снайпер смотрит совершенно дико, но солдат подходит ближе и расстегивает наручники. Снимает с горла ошейник. Какой-то генерал посчитал, что хорошей идеей будет посадить пленника на ошейник с шипами изнутри. Видимо, больной на голову. Снайпер не понимает ровным счетом ничего, когда его выводят и сажают в машину. Не понимает. И полностью связь с реальностью теряет, когда в шею шприц вгоняют, когда его содержимое оказывается в крови. И падает на прохладное сидение из черной кожи. Последнее, что он видит, штаны от зеленой болотной формы. - Охуеть... - голоса как из-под толщи воды. Также глухи и эфемерны. Они кажутся бесплотными призраками, которые испарятся через пару секунд. Они - последнее видение перед смертью. Они миражи воспаленного от жажды и усталости сознания. Они просто исчезнут. И на их месте появится пустота. Черная, обволакивающая. И никакая. - Он очень похож на Акихито. - говорит другой призрак. Акихито... Призрак прошлого. Прошлого размытого и забытого. Прошлого, что осталось далеко позади. Но имя до сих пор заставляет внутри все замереть и снова за крохи сил цепляться, резать руки о острые края сознания. - Они по тесту братья. Хотя тут и без теста все ясно. И снова мираж из прошлого. Снова... - Но видок у него поганый. - Я бы на тебя посмотрел после встречи с машиной главнокомандующего. Машина? Почему голоса не исчезают? Почему они до сих пор здесь? - Акира?.. - и это имя вспышкой. Яркой, живой и теплой. Она заставляет его сбросить оковы смерти, что тянет его в свои холодные объятия. Он дергает руками, шипит и кусается. - Он нас слышит?.. - и в голосе сквозит столько удивления, что ЕМУ хочется посмотреть в глаза свидетеля его унижения. - Возможно. Хотя его и препаратами накачали. В его крови столько лекарств, что любой наркоман обзавидуется. С таким коктейлем только сдохнуть. А этот живой. И пульс есть, и мозг активность показывает. - Думаешь, его насильно? - И ногти он себе выдрал, чтоб на боль подрочить? А ребра как сломал? До смерти запытать хотели, но сжалились... - И бросили посреди дороги с интоксикацией. И на него едва мой брат не наехал. - Этот голос звучит иначе. Акире кажется, что там ребенок. Или нечто такое. - Это уже не ко мне вопросы.... Твою мать. Очухивается. И он правда выныривает из марева, ощущая, как смерть свои ручонки от его души забрала, оставила где-то там... И он дышит, ощущая боль в груди. Он распахивает глаза. Из них слезы текут от яркого света. И лица... Он видит лишь контуры, а по цветам вообще ничего не ясно. Какие-то пятна серые, красные, золотые, коричневые. Они пляшут перед глазами. По бледным щекам текут слезы. - Поморгай. - говорит кто-то... Кажется, это коричневое пятно. Он покорно моргает несколько раз. И перед глазами радужные круги, но и пятна уже обретают вполне человеческие черты. И ОН понимает, что вообще-то жив. И в блядско-белой палате лежит. В его локтевом сгибе нечто инородное, а на шее бинты. На груди тугие бинты. А сам он больничной одежде. Надо же... Неужели, его даже спасли? Хотя... От чего спасли? Он морщится. Во рту трубка. И почему-то ему кажется, что все дерьмо только начинается. - Акира... Я думал, ты погиб. - говорит ему какой-то парень со странного цвета волосами. Акихито. Всплыло в голове. Тот, кого назвали Акира, закрывает глаза и снова засыпает. Он не помнит почти ничего. Разве что... Разве что как контролировать свое сердце, чтоб оно билось чуть медленнее. Помнит, как ему лицо в кровь били, как ломали кости. Но ему тогда едва исполнилось четырнадцать. Он отчетливо помнит лицо того мужчины, что бил его. Помнит полные злобы глаза, вздувшиеся на висках вены и запах виски и сигаретного дыма. Помнит татуировку в виде дракона. И помнит, как снял эту кожу с его плеча. Уже с холодного плеча. Доказательство смерти. Доказательство жизни. Жив ли он вообще? Человек ли он, раз даже сожаления испытать не может, проявить милосердие? Человек ли он? Или очередная жертва безумного мира, который ломает всех их. Мира, который погряз в войне. Он плывет в этих мыслях на лодке спокойствия, чтоб снова не затянуло. Но корпус трещит.