Город, которого нет на картах

Берлин встретил его арией автомобильных гудков, дорожного шума и валившей из каждого кафе по пути музыки. Толпы туристов по обыкновению заполонили улицы, оживив пейзаж каменных джунглей. Кто-то шел на работу, кто-то – на учебу, кто-то только возвращался из ночного путешествия по барам и клубам. Этот город дышал, жил. И Себастьян как никогда радовался, что может быть его частью. Времени заезжать домой не было — на первом же автобане он попал в пробку, за час в которой успел более-менее привести себя в порядок: поверх помятой рубашки накинул пиджак, зачесал волосы с помощью обнаруженного в бардачке геля, с пару месяцев назад брошенного туда по ошибке, вылил на себя как минимум третью часть одеколона и сжевал пол-упаковки жвачки. Себастьян отчего-то казался себе грязным — одежда неприятно касалась кожи, натирала, обоняние даже через ирис, мяту и мускус улавливало типичную для старой мебели вонь, а собственное отражение будто перекашивалось каждый раз, стоило ему мельком глянуть в зеркало над приборной панелью. По приезде домой ему точно придется отскребать все это щеткой. Эхт опаздывал вот уже на полчаса, когда наконец среди однотипных высоток мелькнуло знакомое поблескивающее окнами здание. Излюбленное парковочное место к этому часу оказалось занятым, так что пришлось ехать в самый конец полосы, а потом еще и продираться через нерадивых водителей, решивших, что оставить машину посреди дороги — отличная идея. Если кто-то следил за камерами в лифте, то Себастьян наверняка показался ему сумасшедшим: всю минуту, пока стальная махина поднималась на нужный этаж, он бродил по кругу, точно запертый в тесную клетку тигр, то и дело беззвучно ругаясь и шлепая себя по щекам. Когда двери наконец разъехались, перед его глазами предстал до боли знакомый офис: по бокам прозрачные стены, за которыми в поте лица раскладывали пасьянс коллеги, дальше — столы секретарей и клерков, сейчас болтавших о новой чепухе за кофе, а в самом конце за тяжелой дверью с выбитой табличкой восседал директор, ласково звавшийся в местных кругах Цербером за излишнюю любовь к лаеподобному крику и пиджакам с острыми плечами, издали своим блеском напоминавшими его лысину. Не то чтобы Эхт недолюбливал своего начальника… Все его выходки вполне можно было терпеть за ту сумму, что он отстегивал каждый месяц, но Себастьян все равно никогда не ленился присоединяться к всеобщему протесту. Мысленно, конечно. Попадать под раздачу не очень хотелось. Первый десяток шагов он сделал спокойно, с каждым все больше расслабляясь. Если перед его лицом еще нет разъяренной красной морды — все обошлось; однако на втором на пути выскочила малознакомая секретарша в жаккардовом блейзере, от которого у Эхта тут же зарябило в глазах. — Герр Берг просил, чтобы Вы отправились к нему, как придете. Она говорила спокойным, размеренным тоном, и от этого в животе мгновенно завязался тугой узел. Себастьян почувствовал, как вверх по спине скользнул холодок. Чудом удалось что-то проговорить онемевшим языком. — В кабинет? В самом деле это было логово: до чертиков темное, с красной обивкой на дорогой мебели, портретами в крупных рамках и тяжелыми шторами, не пропускающими солнечный свет. Каждый раз, оказываясь там, Эхт чувствовал, будто пожаловал на аудиенцию к Владу Цепешу. — Да, но не в его. — Себастьян выдохнул слишком рано. — В тот, где раньше сидел Пилз. Напоследок ободряюще улыбнувшись, секретарша оставила его одного посреди оживленного офиса, казавшегося сейчас пустым вакуумным коробом. Будь на месте Берга кто другой — дел было бы на пять минут, но так, с ним, это могло затянуться не на один час. Те пять минут он бы только выдавал синонимы к слову «идиот». Тяжело вздохнув, Эхт на негнущихся ногах пошел дальше, к нужной двери. Табличку с именем бывшего коллеги еще не убрали, и он, желая оттянуть момент, провел по ней пальцами, ощущая рельеф каждой буквы. Пилза в какой-то мере было жаль — он был единственным, с кем Себастьян хоть немного поддерживал разговоры за обедом. Да и то исключительно из-за общего подхода к работе. Остальные были странной, помешанной на неважных вещах серой массой. Чуть скрипнули петли. Дверь нужно было давно починить, но это возлагали на смелость нового работника. Даже Пилз не решался попросить Берга об этом. Не потому, что починка двери была чем-то запредельным, а из-за самого факта просьбы — Берг ненавидел, когда к нему обращались с чепухой, в понятие которой входило, впрочем, вообще все, что было ему не интересно; а список этот, наверное, являл собой бесконечность. Первым, что бросилось в глаза, стала вогнутая в угол циклорама с жирным черным пятном посредине — Бергом, непосредственно. От обилия направленных на белый фон ламп Себастьян на секунду ослеп и едва не врезался в симпатичную ассистентку фотографа, тут же лишившую его всяких надежд одним только взглядом. Второй раз пытаться он не стал. Пришлось терпеливо ждать, пока начальник закончит фотосессию, на нервной почве отвлекаясь на всякую ерунду. Так Эхт заметил, что лоб Берга удивительно не блестел, а вот сидевшая неподалеку гримерша — да. — Себастьян, — обратил на него внимание Берг, сходя с циклорамы. Тон его показался подозрительно мягким. — Сколько сейчас времени? Даже не так, — он выставил вперед указательный палец, вынуждая Эхта закрыть рот, — сколько времени должно было быть, когда ты не появился на рабочем месте? — Да, я опоздал на час, но у меня была… — начал тараторить Себастьян, тут же прерванный начальником. — На час, Эхт, на целых шестьдесят минут, за которые ты бы мог сделать столько всего полезного. — Натянутая улыбка и гаденький смешок. Себастьяна передернуло. Не будь здесь той ассистентки, на которую Берг смотрел масляными глазами через его плечо, наверняка бы все перешло в крик. — Чем ты обычно занимаешься? Сидишь? Вот и отлично — сидел бы себе спокойно все три тысячи с лишним секунд, но нет!.. — Он хлопнул его по локтю. И этот почти дружественный жест не предвещал ничего хорошо. — Я к чему это все веду-то, Себастьян… — Берг отвел его в сторону, положил руку выше лопаток, заставляя согнуться в три погибели, чтобы оказаться на уровне его запудренного донельзя лица, и со вздохом облегчения сказал: — Ты уволен. — Что? Это шутка такая, герр Берг? — Нет, Себастьян, не шутка. — Лучше бы он все-таки накричал на него, потому что так Эхт только путался в его эмоциях: добродушная улыбка и ледяные, блестящие глаза. — Это пятый раз за месяц, когда ты опаздываешь. Я уже и думать о твоих объяснительных не могу — всякую нелепицу выдумываешь. — Берг понизил голос, заговорив привычным каждому работнику этого офиса тоном. — Вещи свои забери сегодня же, документы я уже подписал. У тебя — на сколько ты там опоздал? — час. Вот через час чтобы я тебя здесь не видел. Давай, счастливого пути до отдела кадров. Когда за спиной захлопнулась дверь, Себастьян не успел и возразить. Внутри все ухнуло вниз. Кровь, казалось, похолодела. Эхт пустым взглядом уставился на руки. У него никогда не было тремора, но сейчас он даже кружку держать не смог бы. Мимо сновали люди, но он их не видел. Эхт шел по сузившемуся до невыносимых размеров коридору, чудом не путаясь в ногах, к кабинету. Собственная фамилия казалась ему издевкой, а прописанная ниже бывшая должность — плевком в лицо. Коробку ему принесла та секретарша, любезно предложившая кофе. Себастьян был бы и рад согласиться, но горло будто сжали, и любая еда бы в нем застряла. Неслушающимися руками Эхт собрал со стола все, что казалось ему важным: книгу, что он читал вот уже второй год во время походов в уборную, рамку с рисунком добермана, что подарил ему Пилз перед увольнением, флагшток, именную ручку, из-за которой постоянно болело запястье, искусственный цветок в запылившемся горшке и крошечную модельку белого БМВ двадцатого века, что он купил себе с первой зарплаты здесь. Все это было хламом. Себастьян, жесткий в подобных вещах, как никто другой это понимал. Но, вопреки собственным убеждениям, он только крепче прижимал коробку к животу, в тысячный раз тыча в кнопку вызова лифта. Произошедшее никак не доходило до него. Казалось, что вот сейчас он обязательно проснется и поедет на работу. Что не было ни того городка, ни сломанной машины, ни Берга с его тяжелой рукой на спине. Но вот перед глазами холл. Вот улица. А вот и салон с лежащим на соседнем сиденье несчастным молоком. — Как курица с яйцом, — сам себе сказал Себастьян, ставя коробку назад и пробегаясь пальцами по все еще прохладному стеклу. В дорогу он не купил воды, и пришлось довольствоваться вчерашним приобретением. Опасно было выезжать на трассу в таком состоянии, но ждать такси Эхт не смог бы. До ужаса хотелось оказаться дома, забраться в душ, включить напор посильнее, а вентиль горячей воды провернуть дальше обычного, и расслабиться хоть на секунду. Все мышцы будто свело судорогой. Себастьян чувствовал, как тяжело ему банально пошевелить рукой. Берлин казался ему серым, точно сошедшим с кадров кинохроник. Ни цветастые вывески кафе и ресторанов, ни мелькающая повсеместно реклама не радовали. Внутри было пусто. Не осталось ни одной мысли. Себастьян кое-как припарковался, сунул бутылку в коробку и с таким набором вошел в пустующую парадную дома, где снимал квартиру. Ждать лифт с сорокового этажа не хотелось, и Эхт, покрепче ухватившись за края, уныло взглянул на лестницу. Он никогда их не любил — каким бы ни было его физическое состояние, на пятом-шестом пролете он был готов свалиться замертво. Сейчас почему-то лестница казалась единственно верным вариантом. Одышка появилась позже, чем Себастьян рассчитывал, а вот боль в икрах подоспела вовремя. Эхт, не переступив последнюю ступень, уселся на нижнюю, устало спрятав лицо в ладонях. До двери оставалось всего-ничего, но его будто заклинило. — Смотрите, кто появился, — раздалось сзади. Себастьян не обернулся, но тут же узнал говорившего. Фрау Волчек, его арендодатель, за столько лет так и не избавилась от русского акцента. — Сколько я должна Вам звонить, скажите-ка мне? — Я не… — Эхт мгновенно вытянулся, точно кол проглотил, и принялся шарить по карманам, находя только связку ключей и полупустую пачку жвачки. — Блять. — Он вскочил, подхватил коробку, перетряс все содержимое, но так и не нашел то, о чем только что вспомнил. — Я… я забыл телефон. — Допустим, — скептично повела бровью Волчек, складывая руки на груди. — Другой вопрос — какого черта прямо у двери стояли бутылки? У людей, если Вы, господин Эхт, не в курсе, принято выносить мусор. — Я забыл. Себастьян смутно помнил, откуда там могли взяться бутылки. Прошлую партию с вечеринки он вынес с неделю назад, но на этой, если напрячься, они так и остались стоять у обувной полки. — Телефон забыл, про бутылки забыл… — зацокала языком арендодатель, — Вам бы поспрашивать родственников, а то вдруг в роду Альцгеймер ранний бушует, а Вы и не в курсе. Про оплату, дайте угадаю, Вы тоже забыли? — Мы же договаривались, что я заплачу через неделю. Себастьян нервным движением взъерошил волосы, и глаза его забегали, выдавая волнение. Календарь в голове все никак не вырисовывался, вместо него мелькали несвязанные между собой картинки прошедших в полнейшем беспамятстве последних дней. У нескольких его знакомых не так давно были значимые даты, как назло следующие друг за другом. Такой ритм временами не давал даже протрезветь, и Эхт отчетливо вспомнил, как в недалеком прошлом явился на работу подшофе. Удивительно, что его не уволили еще тогда. — Договаривались, — кивнула Волчек. — Прошло две. Герр Эхт, я бы спустила Вам это с рук, повторись такое единожды или максимум дважды. Напомнить, какой раз Ваша ранняя деменция портит Вашу собственную, да и мою жизнь? Да если я стану считать просрочки только за последний год — и то пальцев не хватит. Себастьян было хотел открыть рот, чтобы начать спорить, но тут же осекся, приваливаясь плечом к холодной подъездной двери. Волчек была права от начала и до конца — он никогда не был образцовым арендатором, а за минувшие пару лет и вовсе расслабился, вспоминая об уплате только после тысячного звонка. Возражать было бесполезно. Эхт вдруг почувствовал себя провинившимся школьником, которого отчитывала строгая учительница; он мог лишь тупить взгляд, попеременно беззвучно поддакивать и изо всех сил надеяться, что на ругани все и завершится. Но это был совершенно не его день. — Я устала это терпеть, господин Эхт. Может, человек Вы и не плохой, но и без Вас желающих снять квартиру в центре найдется немерено. Я и так отсрочила свое появление на три дня. Деньги у Вас водятся, так что я не переживаю за Вашу дальнейшую судьбу и прошу освободить жилье в ближайшие дни. И в этот раз, бога ради, не забудьте. Закончив, Волчек тяжко вдохнула, устало потерла лоб и, грустно взглянув на уже бывшего арендатора, поспешила спуститься с лестницы. Себастьян еще долго вслушивался, как по ступеням цокают ее каблуки, по звуку напоминая упавшую монету, и не мог сдвинуться с места. Как будто все, на чем строилась вся его осознанная жизнь, рухнуло в одночасье. Внутри даже не осталось запала на то, чтобы разозлиться, пнуть мешающуюся под ногой коробку и смотреть, как все ее содержимое пикирует вниз, разбиваясь и устилая пролет осколками стекла и переломанными деталями. Себастьян мог только вяло, почти лениво стукнуть стену ребром кулака. Всю ярость он растерял еще в юности. Коробку он поднял, отомкнул тяжелую дверь, через секунду хлопнувшую за его спиной, врезался в бутылки, случайно распинав их по всему коридору, и с тихим ругательством прошел на кухню. Если бы он поработал еще немного — год, два, три, — смог бы выкупить ее, квартиру, у Волчек, и не знать той обиды, что испытывает каждый, покидая насиженное, обжитое место. Все — от гарнитура до крошек у раковины — казалось его собственностью, и никто не имел права ее отбирать. Но у законодательства на этот счет были другие мысли. Себастьян, бездумно проведя рукой по мрамору стола, плюхнулся на стул с высокой спинкой и уставился в противоположную стену. Он и сам не помнил, когда сюда заехал. Будто всю жизнь здесь и прожил. Будто и детство, и отрочество, и юность прошли в этих стенах, увешанных модернистскими портретами, на которые Эхт смотрел реже, чем двоечник заглядывает в дневник; среди непомерно дорогой мебели, в окружении искусственных цветов и панорамных окон, открывавших не столько мир тебе, сколько миру — тебя. Себастьяну нравилось представлять, что он здесь полноправный хозяин. И это в конечном итоге сыграло с ним злую шутку. Что до работы… Он устроился туда сразу после университета. Хотя «приткнулся» подошло бы в этой ситуации куда лучше. Эхту нужно было платить за учебу, да и жить на что-то не мешало бы, так что ни о стертых в кровь ногах, ни об обитых порогах он не жалел. Даже теперь, наверное. И все-таки прошлая жизнь стерлась, превратилась в серые блики, и в памяти Себастьяна существовало только это, лишенное нищеты и нужды время, когда он мог и не глядеть на цену того, что хотел купить. С этим он тоже заигрался. Но пока именно последняя мысль до него и не доходила. Коробки из-под брендовой обуви, что велело хранить ему собственное подсознание, пошли в мусор первыми. Эхт выбрасывал все, что раньше, как ему казалось, могло пригодиться. Сейчас же он видел, что даже слово «хлам» здесь чересчур громкое. Себастьян оставлял лишь купленный им немногочисленный декор, складируя его в так кстати выданную коробку, и вещи, растолканные по никогда не бывавшим в использовании чемоданам с логотипами, за которые люди с радостью платили вдвое больше нужного вот уже какое десятилетие подряд. Костюмы, рубашки, коллекция галстуков, запонки, подобранные индивидуально к каждой рубашке, туфли и прочая обувь — все это оказалось беспощадно свалено в одну кучу и спрессовано как минимум дважды, прежде чем дважды вжикнула молния. Себастьян не переоделся, не принял душ, не избавился от мерзкого ощущения на коже. Теперь он явственно понимал — ему придется ночевать там, в городке, еще раз. В том, что телефон был оставлен им именно в мотеле, сомнений никаких не было. Его путь лежал по знакомому автобану. Ключи больше не отягощали карманы. Багажник и заднее сиденье машины были забиты багажом. В голове так и не крутилось ни единой мысли. Сейчас — в город, за телефоном. Куда потом? Себастьян не знал.