Город, которого нет на картах

На магазине дела удивительным образом кончились, и Себастьян, отнеся все в номер, остался истуканом стоять у забора мотеля, рассматривая немногочисленные витрины цветастых зданий. Все-таки красочности — в прямом смысле — этому городу было не занимать: дома через один покрашены в какой-нибудь ярко-синий, желтый или красный, везде притулены вазы с цветами, кусты и деревья в большинстве увешаны гирляндами, и ночью это наверняка смотрится чудесно. Если бы Эхт питал слабость к подобным маленьким поселениям — непременно бы восхитился, но так для него это оставалось сродни красивой картинке, мельком увиденной в интернете. И все-таки, отвлекаясь от мыслей Себастьяна, город был похож на маленькую Голландию. Там и тут виднелись приложенные к оградкам или стенам велосипеды, пахло пыльцой, птицы не боялись соскакивать на тротуар в поисках провизии, и развалившиеся под холодным осенним солнцем кошки только лениво наблюдали за их мельтешением. Было совершенно ясно, что большая часть жителей здесь счастлива, коротая время среди уединенных тропинок у крохотного озерца к северу от того места, где стоял Эхт, или выбираясь на пикник с семьей и друзьями в парки, коих было, пожалуй, слишком много, но каждый из которых являл собою поистине приятнейшее место. Все в городе умело совмещало старость и уют, разнясь по стилям, но соединяясь по настроению. Нужно было только присмотреться. А именно этого Себастьян, к сожалению, делать не собирался. Сейчас он, со вздохом одернув задравшийся на спине свитер, шагнул в неизвестном направлении, надеясь выйти хоть куда-то. Прошлая вылазка показала, что все улицы так или иначе пересекаются друг с другом, создавая поистине запутанный лабиринт. Миновав пару десятков жилых домов и магазинов, Эхт остановился у очередного перекрестка. Направо точно идти смысла не было — там продолжался предыдущий район, в самом отдалении которого явственно виднелось здание школы. За неимением других вариантов, Себастьян повернул в левую сторону. И не прогадал — через несколько минут перед глазами выросло двухэтажное строение с вполне понятной надписью: «библиотека». Эхт — и это не считалось им чем-то зазорным — редко читал книжки и лишь периодически покупал их для декорирования полок или использовал в качестве тайника для очередной купюры или бумажки, которую лень донести до мусорного ведра; но теперь, не зная, куда еще податься, он с уверенностью дернул ручку наполовину стеклянной двери, через мгновение оказываясь в царстве знаний и пыльных пожухлых страниц. У зажатой между нескольких полок стойки никого не было, и Себастьян беспрепятственно прошел дальше, стуча пальцами по стеллажам. Прямо за ними, будто за своеобразными стенами, оказалась выстланная ковром квадратная «комната», уставленная низенькими столиками, направленными в сторону нормального, большого стола, на котором громоздилась целая стопка книг. Детей (а для них, без сомнения, это и предполагалось) видно не было. Себастьян обошел все по периметру, заглядывая в проходы между полками, но никого так и не увидел. Ненадолго ему даже показалось, что он уснул, а все это — сон о каком-нибудь зомби-апокалипсисе, где вот-вот из-за угла выскочит страшная рожа. Рожа, справедливости ради, была, но это Эхт случайно наткнулся на зеркало, что стояло в самом углу рядом с невысокими деревянными пьедесталами. Больше внимания, чем томящаяся на стеллажах нетленная классика, привлекли выставленные вещицы, одну из которых Себастьян без стеснения взял в руки и принялся крутить, так до конца и не понимая ее предназначения. Это было похоже на продырявленный спичечный коробок, который прицепили к креплению с колесами. Первым делом Эхт подумал, что это какая-то своеобразная зажигалка, а потом заметил, что у второй стоящей рядом такой же штуке в отверстия вставлены стрелы. — Это хвачха, — раздался позади голос, и Себастьян испугался быстрее, чем понял, что он детский. — Хва-что? — фыркнул он, поймав штуку у самого края пьедестала, поставил ее на место. — Хвачха, первая массовая система залпового огня. Ее использовали корейцы во время войны с Японией. — Умник, избавив Себастьяна от нужды поворачиваться, возник по правую сторону, прижимая к груди книжонку. — Мальчик, тебе сколько лет вообще? — нахмурился Эхт, рассматривая этого еще совсем ребенка — мальца с темными пышными кудрями и таким осознанным взглядом, что становилось не по себе. — Восемь. — И откуда ты это знаешь? Мне вот почти тридцатник, а я только названия стран и понял. — Себастьян еще раз потыкал в орудие, скептично вздернув бровь. — Я просто книги читаю, а Вы — нет, –ответил мальчик, вежливо улыбаясь. — Справедливо, — Эхт кивнул, — даже и поспорить не могу. — А почему не читаете? — когда диалог, казалось, был окончен, вновь заговорил ребенок, смотря прямо Себастьяну в глаза. Из-за того, что ему приходилось задирать для этого голову, было скорее смешно, чем неуютно. — Не люблю. Чтение вообще для идиотов, — отмахнулся Эхт, отворачиваясь. Все-таки дети были до чертиков любопытными. — Может, наоборот? Судя по Вам — точно наоборот. — Если мальчик и понимал, что говорил грубости, то делал это с такой обворожительной улыбкой, что злиться на него было попросту нельзя. — Так, малец, не наглей, — лишь для вида посерьезнел Себастьян, упирая руки в бока. — У меня есть имя. — Да — Умник, это я уже понял. — Нет, — мальчик оторвал правую ладонь от книги и деловито протянул ее для рукопожатия, — я Адольф. А вот Вы — Неуч. — У Неуча тоже есть имя, — выставил вперед указательный палец Эхт, прежде чем пожать ладонь. — Себастьян. — Красивое. Как у краба из мультика. — Не заставляй шутить про твое, Умник. Они одарили друг друга разношерстными взглядами: Адольф — чистым и совершенно искренним, Себастьян — недовольным и насмешливым. По итогу мальчик, ничуть не замешкавшись, предложил Эхту собственную книгу. — Вот, почитайте, только она для детей, книги для дошколят я уже не читаю; но с картинками — так что Вы точно все поймете! — Себастьян уже не мог понять — восхищается ли он этим мальцом или хочет влепить ему затрещину. — Может, и отношение к чтению поменяете. — Из-за одной книжки-то? — усмехнулся Эхт, все-таки принимая своеобразный подарок, на обложке которого красовался Робинзон Крузо. Картинок и правда оказалось достаточно. — Сокращенный вариант, полагаю. — Да, — грустно вздохнул Адольф, — полный мне из-за возраста не дали. — Попросил бы взрослых — это же не пиво, не откажут. — Из взрослых только папа, а он всегда занят. — За секунду мальчишка погрустнел, но тут же — и Себастьян это явственно увидел — заставил лицо вернуть прежнюю веселость. — Так что довольствуюсь этим. Я вообще хотел взять ее для папы, потому что он говорил, что это его любимая… Ладно, лирика. Эхт повторно осмотрел его с головы до ног — то́чно мальчишка, но в теле его будто заперт самостоятельный, взрослый человек. То, как он говорил об отце… Любой ребенок произнес бы это с обидой — мол, не уделяет достаточно времени, бросил, но этот… этот словно и понимал, почему так происходит — не стоило и напрягаться, чтобы понять, что отец его наверняка много работает, а оттого и занят. Это вызвало в Себастьяне еще большее уважение. — Слушай, Умник, если притащишь свою книжонку для взрослых, то я запишу ее на себя, так уж и быть. Но еще раз назовешь меня Неучем... — вместо продолжения он погрозил пальцем, но Адольф этого уже не видел — он, радостно взвизгнув, со всей ребяческой прытью рванул к полкам и с видом знатока принялся искать нужное произведение. Менее чем минуту спустя в руках у Себастьяна оказался куда более увесистый томик в темной обложке с позолотой в вензелях. Имя Дефо почти стерлось, но название читалось отлично. Оставалось только найти библиотекаря. Адольф хвостом увился за Эхтом, то и дело останавливаясь и лапая корешки книг, до которых мог достать, а затем вновь бежал следом, тараторя что-то о том, что читать обязан каждый — хоть немного, но читать. — Состав освежителя в туалете считается? — не выдержал Себастьян, тормозя так резко, что мальчишка едва не врезался в его ногу. — Повезло Вам, что я исполнительный, — вздернув нос, заявил Адольф, пытаясь заглянуть взрослому в лицо. Тот и без того был высоким, а для ребенка — и вовсе гигантом. — А то бы… — Принести табуретку, чтобы ты мог угрожать, глядя мне в глаза? — склонившись, попытался выдержать серьезную мину Себастьян, но мгновенно же расхохотался, смотря на растерянную физиономию мальчонки. Адольф в ответ с напускной обиженностью отмахнулся и тут же ускакал к стойке, за которой на этот раз оказалась симпатичная женщина средних лет, заполнявшая какие-то бумаги. Пока подходил, Себастьян услышал обрывок разговора: — Как отец поживает? — Не знаю, нормально, наверное, он же редко жалуется, хотя в последнее время выглядит уставшим. Я слышал, что начальник совсем… — Адольф ненадолго замолчал, по-видимому вспоминая выражение, — озверел. Но это по словам Альфа, а он мог и приукрасить. Мальчонка небрежным движением утер нос и в нетерпении обернулся на Эхта. Женщина, открывшая рот для нового вопроса, тут же поднялась и с серьезнейшим лицом оглядела обоих посетителей. До Себастьяна только сейчас дошло, что это, наверное, выглядит совершенно неправильно. — Это господин Краб, папа попросил его присматривать за мной. — Адольф и глазом не моргнул, вновь очаровательно улыбнувшись. Себастьян еле сдержал смех. — Краб — это Ваша фамилия? — удивилась библиотекарша, принимая книгу. — Ага, — кивнул Эхт, — а еще я работаю на морском дне. Вы мою подругу случаем не видели? У нее еще красные волосы и хвост. — Он оглянулся на смущенно отвернувшегося к двери мальчонку. — Я Себастьян. Себастьян Эхт. Сейчас… — И на стойку лег небольшой лакированный прямоугольник прав. Паспорта у него с собой не было, но это вполне могло сойти. Пока женщина, временами бросая на него косые взгляды, заводила карточку, Себастьян терпел слоняющегося вокруг Адольфа, то и дело дергающего его за штанину и указывающего на разные полки, чтобы рассказать о тех или иных стоящих на них книгах. — Держи своего Крузо, — наконец всучил томик мальчишке Эхт, стоило им оказаться на улице. — И давай домой, раз уроки прогуливаешь. И правда — время школьное, и чем Адольф занимался в библиотеке, было совершенно неясно. Но если Себастьян, сам того не желая, посодействовал прогулу, то дела плохи. — Неправда, меня отпустили, — насупился мальчонка, прижимая книгу к груди обеими руками, точно дети помладше — плюшевых медведей. — Все поехали на экскурсию, а я нет, так что вот, занялся полезным делом. — И почему ты не поехал? — поинтересовался Эхт, глядя на безуспешные попытки Адольфа идти с ним в ногу. Шаг у них отличался минимум раза в два. — Она платная. — Лицо его вновь осунулось. Мальчик закусил губу и, качнув головой, постарался придать голосу беззаботности: — Но библиотека все равно лучше. Себастьян не нашел, что ответить. С одной стороны, ясно дело, было жаль Адольфа, с другой — и где так пропадал его отец, что ребенку не хватало денег на банальную школьную экскурсию? И второй вопрос добавлял ситуации скорее неясности, чем печали. Грузить своими мыслями мальчишку Эхт, впрочем, не стал. — Ладно, господин Краб, мне пора, — оживился Адольф, заметив что-то вдалеке. — Насчет книги не переживайте, я сам ее верну! — Он побежал вперед, иногда оборачиваясь и активно махая Себастьяну рукой. — И почитайте ту, что я Вам дал, господин Краб, обязательно почитайте! — Иди уже, Умник! — крикнул он вдогонку, сдерживая улыбку. И все-таки это был удивительный ребенок. Эхт даже позавидовал его стремлению к знаниям — в таком же возрасте он занимал себя только ковырянием палкой в земле и бегом вдоль узеньких рек, которыми были испещрены все альпийские долины. Не успел Себастьян и шагу сделать, как сзади раздалось тарахтение мотора и следом — хлопок двери. Заинтересовавшись, Эхт обернулся и тут же радостно вскинул руку в приветствии. На тротуаре в нескольких метров от него стоял его недавний спаситель. — Что Вы здесь делаете? Снова сломались по дороге? — улыбнулся Флигер, подходя ближе и попутно завязывая пояс пальто. — Долгая история, — отмахнулся Себастьян, краем глаза косясь на сверкающий тонировкой джип — совершенно другая машина, нежели в прошлый раз. Внутри вскипела исключительно человеческая зависть. — А Вы тут какими судьбами? — Как это, «какими судьбами»? — засмеялся Флигер. — Живу тут, в городе. — Тут? — Ненадолго Эхт обомлел. Такой человек в его представлении должен был жить исключительно в самом сердце столицы. — А зачем — тут? — Тихий, спокойный городок, — пожал плечами Вильгельм, окидывая взглядом полупустые улицы. — Лишнего шума нет, все друг друга знают — мир и уют. Это вам, молодым, большие города кажутся прекрасными, а нам так — муравейники. Лучше уж на природе с лишениями, чем со всем возможным среди бетона. Не делайте такое лицо — постареете, выйдете на пенсию, да и поймете. И все-таки, герр Эхт, я бы послушал эту чудесную историю — какими судьбами Вы здесь оказались? И Себастьян рассказал, умело избегая той части, где по воле судьбы лишился и жилья, и работы. Флигер слушал с выражением искренней заинтересованности и временами картинно вздыхал, не забывая выказывать поддержку. В этом полном бизнесмене Эхт видел, пусть слово и покажется кому-то громким, идеал — всегда он стремился к тому, чтобы заиметь пассивный доход, иметь полное право носить пальто за несколько сотен евро и менять машины как перчатки. Реальность же была такова, что единственный подержанный мазерати гробил ему жизнь. Да, Флигер казался Себастьяну странным: в его представлении никто бы не согласился жить в маленьких городках, имея возможность поселиться в любом месте Европы, но этот господин мало того, что не осел в какой-нибудь французской деревне, выбор которой Эхт как-то бы смог понять, так еще и искренне, похоже, любил ту дыру, где они имели удовольствие вести беседу, а это было уже за гранью. Еще в подростковом возрасте Себастьян пропитался стойким отвращением ко всем населенным пунктам, что были не видны на карте Германии в самом минимальном масштабе; на центрах федеральных округов его принятие родной страны заканчивалось, все остальное казалось совершенно дикой местностью, в которую он бы не сунулся и под дулом пистолета. Теперь, пожалуй, возмездие за подобные мысли его и настигло. Долго поговорить с Вильгельмом не вышло — тот спешил по делам, род которых Эхту выяснить не удалось. Зато Флигер успел повторно пригласить Себастьяна в местный аэроклуб, обещая тому лично провести экскурсию. Выразив надежду еще раз встретить его в городе, бизнесмен удалился, оставив после себя флер дорогого одеколона. Себастьян возвратился в мотель. Ратте — ни старшего, ни младшего — не было, и он позволил себе усесться в излюбленное собакой кресло, согнав ту под стол, откуда она еще с пару десятков минут обиженно смотрела на него своими блестящими черными глазами. Вряд ли Эхт обращал на нее внимание — все оно сосредоточилось на книжонке, что вручил ему мальчишка и что он торжественно поклялся прочитать. Хотя разглядыванием это, наверное, было бы назвать корректнее. Конечно, когда-то Себастьян все же читал литературу, но это было так давно, что по праву считалось неправдой. К прозе он пришел лет в четырнадцать, когда приходилось часами сидеть в приемной психиатра — это были небольшие брошюрки, подготовленные для детей, но читаемые в основном их родителями в той же ситуации, в которой этим занимался Эхт. Мать с ним чаще всего не ходила, потому что считала лечение исключительно делом сына. Ну или из-за нежелания отпрашиваться с работы. Тогда Себастьян разницы не видел, а сейчас было уже все равно. В основном он читал короткие рассказы английских классиков, иногда — и это приравнивалось к чуду — встречалось что-то из русского. Последнее казалось Эхту слишком уж тяжелым и явно не детским, но деваться было некуда — он читал. Возможно, именно место и время привели к связке: чтение — неприязнь, поскольку сразу же после его выдергивали из волшебного рисуемого авторами мира и окунали головой в ледяную воду — реальность. Себастьян не помнил ни слов, ни сюжета, но одни имена и названия заставляли испытывать то, что врач вытягивал из него щипцами несколько лет подряд. Дефо в брошюрах не было. Его он читать мог. Но даже так из подсознания всплывали отрывки, и иногда, глядя в книгу, Эхт вместо красочных иллюстраций видел до боли под ребрами знакомые очертания, скрывающиеся под навесом непроглядной тьмы. В такие момент Себастьян закладывал между страниц палец, впирал взгляд в противоположную стену и делал то немногое, на что был способен — верно дышал, слыша в голове покровительственный голос врача, преследовавший его каждый раз, стоило вспомнить о былом. Липкий ужас со временем отступал, и Себастьян возвращался к чтению. Увлекал ли его слог? Малость, может быть. Что тогда, в четырнадцать, что сейчас Эхт читал в основном из-за атмосферы, что чудодейственным образом сказывалась на его состоянии, отгораживала все проблемы, заботы и переживания плотной ширмой, позволяла забыться. В подростковом возрасте иллюзия была жестоко разрушена, но теперь ни одно живое существо на планете не могло вторгнуться в постепенно оплетавшийся вокруг Себастьяна кокон спокойствия. Прошло около часа, оставалось одна треть книги, никто так и не появился, и воцарившаяся в помещении тишина радовала слух. Если бы Эхт осмотрелся по сторонам, то заметил бы, как замер мир — в обильно залитом обеденным солнцем зале бесшумно витала пыль, смахнутая невидимой щеткой, под столом растянулась собака, безмолвно нес свой пост Фридрих Великий, а за окном на фоне ярко-зеленого газона распустившиеся цветы тянули пестрые бутоны к небу. Иллюстрации перестали пугать мрачностью прошлого; Себастьян погрузился туда, где кожу темнили лучи и царствовал невыносимый зной, перенесся так далеко отсюда, что любые звуки упорно игнорировались его слухом. Даже когда хлопнула входная дверь, а в проеме оказался Конрад. Впрочем, он, так и оставшись незамеченным, предпочел не отвлекать постояльца и скрылся столь же неожиданно, сколь и появился.