Город, которого нет на картах

Первым делом Себастьян забрал машину. Как и говорил Вельд, на пороге его встретил Файст, выглядящий куда лучше вчерашнего. Без лишних слов Эхт, расплатившись, вдавил на газ и поспешил на работу. Работа. Как забавно. У него здесь была работа. Здесь, в городе, показавшимся ему последней помойкой. Здесь, где окончательно рухнули все его цели и стремления. Здесь, где Себастьян поклялся себе не задерживаться. Он даже улыбнулся. У судьбы, однако, извращенное чувство юмора. Руль под руками ощущался до невозможного приятно. Эхт и не понимал, как же соскучился по вождению. Рев мотора казался ему чудеснейшей музыкой, а собственное сиденье — райским облаком. Хотелось перетрогать каждую деталь в салоне, прикоснуться к остаткам былой роскоши, хоть ненадолго ощутить ускользающий призрак богатства, успешности. Но Себастьян держал себя в руках. Это уже походило на манию. Парковку у школы пришлось искать — та, на удивление, оказалась полупустой, и Эхт без труда занял лучшее из возможных место и еще несколько минут просидел в машине, не решаясь выйти. — Да ну… — сказал он сам себе, глядя в зеркало. — Не в первый раз же, а ломаешься, как… Он не договорил, отмахиваясь от собственного отражения. Правда ведь — он это уже проходил. Тогда, много лет назад, приезжая на практику, Себастьян был резвым, готовым на свершения молодым человеком, сейчас же, еле вылезая из салона, он сам себе казался старым дедом. Спину после стольких ночей на ужасном матраце переклинивало с завидной регулярностью. Коридор ожидаемо полнился подростками. Эхт, прижимая дипломат к бедру, протискивался сквозь скопление, сжав зубы, чтобы не материть каждого встречного школьника, окидывающего его стеклянным, сонным взглядом. Да, у всех здесь обстоятельства были не из лучших, но это не повод мешаться под ногами. Гомон не давал думать. Только оказавшись в классе и усевшись за стол, Себастьян смог успокоиться. Будучи практикантом, он знал, как разговаривать с подростками — сам им не так давно перестал быть; теперь же, когда на горизонте маячил третий десяток, они казались ему настоящей гестаповской сворой — надменной, бесчувственной, жестокой толпой, готовой порвать любого, кто им неугоден. Учителя таковыми, к сожалению, оказывались чаще всего. Нужно было сохранять хладнокровие. Хотя бы внешнее. Здесь как с животными — они могут почуять страх. Услышь подобные сравнения далекий от педагогики человек — непременно бы рассмеялся, но Себастьян слишком хорошо знал эту кухню. Младшие классы, несмотря на буйность, на фоне старших милые одуванчики, не доставляющие никаких проблем. Дети с их переходным возрастом, гормонами, максимализмом и ярым желанием утвердиться любой ценой были худшим, с чем когда-либо мог столкнуться взрослый человек. До звонка оставались считанные минуты. Из-за завтрака и возни с машиной Себастьян опоздал и лишь мельком проглядел выданные ему вчера документы. Программу придется подавать интенсивнее, первый вверенный ему класс явно отставал по темам. Эхт откинулся на спинку неудобного стула и, зацепившись взглядом за висящий на противоположной стене плакат, попытался привести нервы в порядок. Не за горами было то время, когда ему придется начать пить для этого таблетки. Часы, казалось, тикали громче обычного. Себастьян практически им в такт стучал ногой и все порывался схватить лежащий поверх бумаг карандаш, чтобы хоть чем-то занять руки. Почему же он так переживал? Эхт все пытался ответить на этот вопрос, сжимая и разжимая кулаки. Большое количество людей его не пугало — в крупных городах к такому привыкаешь быстро, абстрагируешься, и привычка эта сохраняется надолго. Страх быть в центре внимания? Это звучало уже правдоподобней. Хотя Себастьяна раздражал не столько интерес в свою сторону, сколько бестактность некоторых людей, считающих святым долгом влезть в личное пространство. Социальное дистанцирование вошло в привычку с самого детства. Эхт не любил сближаться с кем-либо, если на то не было веских поводов. Даже с коллегами по прошлой работе он общался скорее из нужды, да и то не всегда. Вчера ему думалось, что устроиться сюда будет хорошей идеей. Сейчас же, когда вновь приходилось затыкать одно ухо, чтобы не оглохнуть, это казалось скорее вынужденной мерой. Оставалось лишь где-нибудь отыскать домик по средствам — и он окончательно пустит корни, как привык делать это всякий раз, оседая на новом месте. И все-таки почва могла быть и поприятнее. За одно мгновение тишина в классе была нарушена: кто-то ругался, кто-то гремел всякого рода канцелярией и вытаскиваемыми из портфелей учебниками, кто-то так громко слушал музыку, что Себастьян мог отчетливо разобрать каждое слово. Эхт поморщился, отодвинул стул, медленно встал. Нервно одернув пиджак, он прошелся до выхода и, оглядев опустевший коридор, с мягким хлопком прикрыл дверь. Прикрикнуть или ждать, пока сами угомонятся? Себастьян не знал. Портить первое впечатление не хотелось. Он оперся на край стола и, сложив руки в замок, окинул класс взглядом. Рассевшиеся по местам дети показались ему слишком взрослыми — такими, наверное, выглядели все их ровесники в нынешнее время, но Эхт все равно растерялся. В его практику было иначе. Да в его молодости все, честно говоря, было иначе. Сейчас нужно хотя бы поздороваться. Класс ответил ему нестройным хором и кивками. Себастьян выпрямился, подавил желание сложить руки на груди и представился. Только прекратившийся гомон накрыл его второй волной. Дети зашушукались, поворачивая друг к другу головы, и, казалось, перестали обращать на него внимание. А оттого так удивила Эхта вытянутая вверх рука. — А Вы недавно приехали? — спросила какая-то девушка, поймав его взгляд. — Чуть больше недели назад, — кивнул Себастьян, отлипая от стола и прохаживаясь вдоль первого ряда. Вперед потянулось еще с трое рук. — Все, заканчивайте, давно пора начинать занятие. — А может... на первом это, просто познакомимся, раз уж Вы новый учитель? — раздалось откуда-то с дальних парт, и идею тут же поддержали всеобщим гулом. — Познакомиться я с вами за год успею, а вот такими темпами нагнать программу — нет. — Себастьян сдернул у первого попавшегося школьника учебник и быстро пробежался по оглавлению. — Так что открывайте на странице… Номер потонул во взрыве разочарования. Эхт, тяжело вздохнув, повторил еще раз. Он бы и сам не прочь поболтать, но платят ему не за это. Да и давать слабину в первый же урок не стоило. Воображение, однако, нарисовало куда более страшную картинку, нежели оказалось в реальности. Дети, хоть и принимались гудеть при любой сказанной мимо фразе, в целом держались спокойно, и Себастьян даже упрекнул себя за пессимизм. Это, разумеется, был только один класс, но он, казалось, задал тон на весь день. Несколько перемен Эхт провел в кабинете, нервно вышагивая между парт. Та подавленная им еще в институте жилка преподавательства вновь проявила себя, и Себастьян чувствовал, что просто физически не может усидеть на месте. Повторять одно и то же разными словами наскучило бы любому, но ему, привыкшему жить распорядками, это казалось благом. Потуги в депрессию и головная боль, преследовавшие Эхта на протяжении всей недели, окончательно отступили. Перед ним вновь выстраивался четкий план: Себастьян знал, когда нужно вставать, куда при этом идти и что там делать, во сколько он освободится и чем займется позже. Существовать в рамках ему было легче всего, и тот бардак, поселившийся в его буднях после приезда в Драйтештадт, наконец рассосался. К подобным установкам он пришел еще в школе, затем укрепил в университете и окончательно перенял на первой работе. Живя по распорядку, Себастьян мог сосредоточиться на насущных делах, а не отвлекаться на прошлое, одна мысль о котором выбивала его из колеи. Вся педагогика была построена на планах. На практике Эхт едва ли не расписывал то, что станет говорить — чтобы не уходить от темы, не тратить учебное время попусту, беседуя о погоде или последних новостях. Дети должны были отдыхать на переменах, а не на уроках, чтобы окончательно не расслабляться. Примерно в таком ключе он и ответил очередному предложившему ознакомительное занятие ребенку, за что в который раз за день подвергся жалостливо-осуждающим взглядам. Будь ему до них дело, Себастьян, может, и уступил бы, но ко всеобщему огорчению, это было не так. В очередной недолгий перерыв, когда площади кабинета стало мало, он на свой страх и риск вышел в коридор. В горле за столько часов пересохло, а вода в купленной им утром бутылке незаметно испарилась, и теперь нужно было добираться до учительской за чаем. — Да не так же оно работает! — услышал у самых дверей Себастьян и тут же безошибочно определил говорившего. Любившего временами грассировать Зорна, казалось, не узнал бы только глухой. — А как еще?! — Это уже был, без сомнения, Брайт. Вздохнув, Эхт толкнул дверь, мгновенно отрезавшую его от коридорного гама, и оказался в месте похлеще. Вновь присутствовали только трое, и ему на секунду подумалось, что это и есть весь коллектив, но фотографии на стенах явно свидетельствовали об обратном. У кулера с водой, попеременно тяжко вздыхая и отхлебывая из чашки, стоял Люгнер, предпочитающий не вмешиваться в очередной конфликт. Зорн с Брайтом же, находясь по разные стороны стола, ожесточенно спорили, не обращая никакого внимания на вошедшего Себастьяна. — Что в этот раз? — спросил он у Пауля, на что тот усмехнулся. — Да как обычно — Бен, как это там было, «ничего не смыслящий в искусстве баран», а Вольф — в белом плаще, разумеется, — по доброте душевной пытается открыть ему глаза. — Интересные у вас тут, однако, экземпляры. — Да я бы сказал, целый паноптикум. Себастьян улыбнулся, щелкая кнопкой чайника. Люгнер почесал нос, залпом осушил чашку и, подхватив какую-то папку с документами, быстро пожал ему руку на прощание, будто бессловесно передавая пост надзирателя. Эхт, впрочем, даже не слушал увеличившиеся в громкости взаимные упреки, степенно мешая сахар в кружке и собираясь с мыслями. Так уж вышло, что в первый день в расписание ему воткнули максимум возможных уроков, а голова перестала соображать уже на половине второго. С непривычки, должно быть. Он, выбрав место, откуда приближающееся к логическому завершению театральное представление было видно лучше всего, уселся в кресло и принялся мелкими глотками цедить чай, через раз по-старчески кряхтя из-за обожженного неба. Так прошло минут с пять. Кружка практически опустела, сам Себастьян немного расслабился, а напротив него с неясным ругательством уселся раскрасневшийся от такой долгой перепалки Зорн, нервными движениями ладони зализывающий назад спавшую на глаза челку. Брайт же, оставив за собой последнее слово, хлопнул дверью. Некоторое время они провели в молчании. Эхт допивал чай. Зорн пытался выровнять дыхание и громко сопел, от чего нос его казался еще больше. Наконец, отставив кружку, Себастьян заговорил, желая прервать неловкую паузу: — К чему пришли? Зорн как-то странно посмотрел на него, будто только сейчас и заметил. Рука его чуть дрогнула, точно от тремора, а затем вновь прошлась по волосам. Отвечать он не торопился. — Ни к чему, — в конце концов на выдохе выдал Зорн, наклоняя голову влево до тихого щелчка и попутно хрустя костяшками. — Да я и не для этого спорил. — А для чего? — удивился Эхт, закидывая ногу на ногу, тем самым полностью копируя позу собеседника. — Чтобы стресс снять, — с усмешкой ответил Зорн таким тоном, точно это было нечто само самой разумеющееся. — Работа у меня не из веселых, знаете ли. Хоть какое-то развлечение в жизни. — Вы же художник, — в самом деле Себастьян не знал этого точно, но Зорн развеял все сомнения, заторможено кивнув, — разве Вам не приносит удовольствие делиться опытом, рассказывать ученикам о великом? — А Вы попробуйте хоть раз с детьми поговорить о Рембрандте или Веласкесе, — вздохнул Зорн, смерив его таким снисходительным взглядом, будто это именно Себастьян был одним из этих эфемерных детей. — Это же… у вас там, в математике, выучил формулу — и работаешь по ней всю жизнь, а здесь… — он сделал неясный пас рукой, и в глазах его блеснул какой-то болезненный огонь, — искусство. Тонкие материи, понимаете? Вот как ребенок поймет гениальность Ван Гога, когда все, что он о нем знает — это глупый миф о том, что тот себе ухо отрезал? Да они Моне от Мане после трех занятий отличить не могут! Эхт ненадолго замолчал. Он, честно признаться, тоже бы не отличил. Зорн тем временем в очередной раз вздохнул, поправил платок на шее и принялся вертеть между пальцев пуговицу атласного жилета, глядя в одну точку — забурливший кулер. — Разве это не Ваша работа? — наконец сказал Себастьян, тут же жалея — к креслу его припечатал такой тяжелый взгляд, что двинуться казалось чем-то из ряда фантастики. — Я имею в виду… гуманитариев по статистике куда больше технарей, но при большом желании даже им можно вложить в головы математический базис. С искусством разве иначе? — На словах различий нет. — Зорн скептично вздернул брови и, поправив манжеты рубашки, продолжил: — Но вот что Вы, например, думаете, находясь в картинной галерее? — Ну… — Эхт неясно хмыкнул. В последний раз он посещал подобные места года полтора назад, когда его туда потащила очередная определенно высокоморальная и абсолютно точно высоконравственная барышня. — Что красиво. — Вот именно! — Зорн чуть подался вперед, активно жестикулируя. — Искусство… искусство оно не для того, понимаете, чтобы Вы прошли мимо и бросили это безликое «красиво». Оно для того, чтобы Вы остановились, всмотрелись — даже не столь в картину, сколь в себя — и задумались, прочувствовали все то, что хотел сказать автор, разглядели каждый мазок кисти на полотне, подумали о его смысле, понимаете? Картинки можно посмотреть и дома в интернете, а в галерею ходят, чтобы лицезреть картины. В этом разница. Можно научить считать по правилам, зазубрить их до такой степени, чтобы не пришлось пользоваться шпаргалками. Моя же задача выше человеческих возможностей — как я могу научить чувствовать, если ученик этого не может? Или, что хуже, даже не желает? Себастьян промолчал. Поджал губы. Возразить было нечем. В чем-то, наверное, Зорн прав, но ему, как далекому от всей этой живописи человеку, было не дано это осознать. И не один он это понял, судя по смягчившемуся лицу напротив. Убеждать через силу его явно не собирались. — Спасибо, что не делаете из меня второго Брайта, — краем губ усмехнулся он, садясь ровно. От расслабленной позы опять начала ныть спина. — Вы уж точно не Брайт, — покачал головой Зорн, на одно лишь мгновение улыбаясь. — Он горячечный и не может вовремя остановиться, а это весело. Вы же… — он откашлялся, — Вы просто не Брайт. От новой неловкой паузы спасла трель звонка. Себастьян встал, пожал протянутую руку и, поставив по пути чашку в раковину, вышел из учительской. Зорн, как он мог видеть перед тем, как дверь захлопнулась, и не пошевелился. Оставался последний урок. Эхт еще хотел зайти в библиотеку.