Город, которого нет на картах

По всем законам жанра разбудил солнечный луч. Нужно было вчера задернуть шторы. Себастьян, сонно морщась, выпутался из чужих объятий и, едва не споткнувшись об одеяло, все-таки смог без потерь выбраться из постели. Короткий горячий душ помог привести себя в чувство. Явно похолодало. Полы обожгли мокрые босые ноги. Эхт вытянул из оставленного под трельяжем чемодана свитер, вывернул его на лицевую сторону и, едва не перепутав зад с передом, надел. Свитеру этому было лет пять, и Себастьян совершенно не помнил, почему взял его с собой и вообще не выкинул еще в первый год –очевидно, что размер подобран ужасно: линия плеч сползла, рукава свисали ниже пальцев, а за воротом вполне можно незаметно уместить мешок картошки. Единственное достоинство — в нем было тепло. Спрятав ладони где-то у увеличившихся вдвое предплечий, Себастьян с ногами уселся обратно на кровать, медленно стягивая одеяло с громко сопящего Рудольфа. Тот, что-то нечленораздельно ворча, все отворачивался, пряча лицо в перевернутую боком подушку. Эхт тихо, почти беззвучно засмеялся, пододвигаясь ближе и блокируя левую сторону. Вельд, сдавшись, приоткрыл один глаз и несильно пихнул Себастьяна в бок, коротко ругаясь на неизвестном диалекте. — Ну и зачем ты меня разбудил в, — он приподнялся, сунул руку под подушку и нащупал телефон, ненадолго ослепивший яркостью экрана, — полдевятого?! У меня отпуск, Себ, я хочу выспаться на год вперед. С этими словами Рудольф шумно плюхнулся обратно, подтягивая одеяло ближе. Все-таки без футболки, так и оставшейся где-то у батареи, было холодно. Эхт же, ненадолго насупившись, ощутимо ткнул его под ребра, вынуждая вновь распахнуть глаза. — Мне нужно, чтобы ты сходил со мной кое-куда, — без промедлений выдал Себастьян, стискивая рукава свитера так, что ладоней стало и вовсе не видно. Вельд жалобно застонал и с обреченным выражением лица притянул к боку подушку, уставляясь пустым взглядом в потолок. — Идти далеко? — наконец спросил он, рывком принимая сидячее положение, и взлохматил собственные волосы. Эхт неопределенно покачал головой. — Ну примерно хоть? — Не знаю, в детстве было недалеко. А потом далеко. А потом снова далеко. Я не помню. — Куда ты меня там тащить собрался вообще? — Рудольф потер глаза, с кряхтением встал и, подхватив с пола все, что там находиться определенно не должно было, принялся одеваться. Себастьян замялся. — Ну? Просто хочешь по окрестностям потаскаться — так и скажи. — Нет, — Эхт сглотнул и, соскочив с постели, мимоходом поправил одеяло, — хочу сходить… к тому дому. Вельд замер прямо так, с рубашечной пуговицей в руках. Себастьян и сам себе не верил. Эта идея пришла так спонтанно, что он не успел ей возмутиться или хотя бы удивиться. Просто ночью, проснувшись посреди малоприятного сна, он вдруг почувствовал, что это сделать нужно. Для того же, для чего он приехал к матери — закрыть гештальт, как выразился Рудольф. Но идти одному… У Эхта внутренности в узел завязывались, как он об этом думал. Нет, так точно не выйдет — ноги его просто не донесут, подкосятся на половине пути. Наконец, Вельд заторможено кивнул. Возражать ему было боязно. Себастьян благодарно поцеловал его куда-то в скулу и, тихо прикрыв за собой дверь, выскользнул в коридор. Для начала нужно позавтракать. Вчерашний опыт он повторять желанием не горел. На первом этаже было так тихо, что Эхт неосознанно старался шагать как можно мягче, минуя скрипящие половицы, расположение которых вызубрил наизусть еще в детстве. В гостиную он заглянул совсем ненадолго. Придвинутое к камину кресло пустовало. Рядом лежал недовязанный шарф. Себастьян сел на корточки, подбросил дров в камин, пошевелил их небольшой кочергой, дожидаясь, пока займется пламя, и, защелкнув решетку, с чувством выполненного долга двинулся на кухню. Прикасаться к чему-либо казалось странным. Особенно так, без спросу. Каждая вещь здесь была ему чужой, пусть и видел он ее тысячу раз. На кухне было тепло, но Эхт все равно чувствовал характерный для таких мест холод. Он должен ностальгировать, с улыбкой рассматривать знакомый цветочный горшок на подоконнике, старый, потрескавшийся от температур термометр со снежной шапкой по обратную сторону окна, его собственную детскую фотографию за стеклом шкафчика. Вместо всего этого Себастьян ощущал только острое желание уйти, не вспоминать, не думать, выкинуть этот дом из головы к чертям собачьим. Но что он мог сделать, если уже стоял здесь, среди тумб и шкафчиков, пытаясь приготовить завтрак? Он не должен был возвращаться. Иначе зря бежал от этого всего. От вещей, что напоминали о самом ужасном времени в жизни. Иногда Эхту казалось, что та неудачная попытка изнасилования — лишь предлог, чтобы уехать. Потому что детальнее всего он помнил то, что ему сказала бабушка в день, когда он ободранный, перемазанный чем попало перевалился через порог, не чувствуя ног и попеременно забывая, как дышать. Помнил, как от толчка отшатнулся, ударяясь лопатками об косяк, и как закашлялся так, что пошла кровь. Помнил, что тогда впервые в жизни захотел ударить кого-то так сильно, что мысли полностью отключились. Себастьян одним резким движением отсек пластик сыра, не боясь, что порежется сам. Желваки на лице выступили болезненными припухлостями. Он покачал головой, выбрасывая рисующуюся ярче обычного картинку из мыслей. Вскипел чайник. Эхт уселся за стол, медленно жуя бутерброды. Окно напротив покрылось наледью, и было видно лишь далекие верхушки голых деревьев, что росли на соседнем возвышении. Чай обжег искусанные губы. Себастьян коротко, забывшись, улыбнулся, кончиками пальцев нащупывая оставшуюся после вчерашней ночи отметину на шее. Воспоминания окончательно отступили. На кухню, чуть шаркая, зашел Рудольф, потрепал его по волосам, украл один бутерброд и, сунув тот в зубы, принялся искать сахарницу. На душе вновь стало тепло. Эхт постепенно успокоился, хлебая чай и наблюдая за тем, как Вельд старается приготовить что-нибудь более путное, чем сыр с хлебом. Без комментариев о том, что Себастьян поленился даже масло достать, не обошлось. Пока дожаривалась яичница, на освободившуюся тарелку из-под бутербродов ему положили пару пластиков колбасы и тосты, подлили кипятка в кружку и, еще несколько минут спустя, добавили ко всему этому яблоко. Бурление в животе унялось. — Наденешь ту свою водолазку, когда пойдем, — произнес Рудольф, усаживаясь напротив с тарелкой, — а то пальто у тебя не очень теплое, еще заболеешь. Себастьян, неопределенно хмыкнув, кивнул и придвинул яичницу ближе. Он бы больше переживал за то, сколько снега завалится в обувь, а то сугробы за ночь намело почти по колено. Противно тикающие часы в гостиной показывали чуть за девять, когда настала пора выходить из дома. Вельд покрепче закутался в пальто, пока Эхт пытался сориентироваться среди белоснежных полей, изредка прерываемых немногочисленными домиками. Наконец он, выдернув чужую руку из кармана, потащился куда-то вперед, ругаясь себе под нос на то, что в снегу теперь хрен найдешь реку. Шли долго. Первое время Рудольф молчал, терпя колющий пальцы мороз, пока не догадался вместе с ладонью Себастьяна сунуть руку обратно в карман. Возражений не последовало. Эхт вообще казался полностью погруженным в собственные мысли, то и дело хмурясь или надувая покрасневшие щеки. Из звуков остались лишь скрип и их тяжелое, наслаивающееся друг на друга дыхание. В глазах рябило от снега: в лучах окончательно поднявшегося в сером небе солнца он блестел так, что казалось, будто по всей его поверхности по неосторожности рассыпали бриллианты. А отвести взгляд было невозможно. Не столько из-за красоты, сколько из-за бесконечности этого полотна. — Ты уверен, что мы идем в верном направлении? — с одышкой спросил Рудольф, оглядываясь на почти скрывшийся из виду дом. От него остались лишь темная полоса второго этажа и короткая черточка дымохода; крышу тоже завалило так, что она сливалась на общем фоне. — Да-да, сейчас, — ненадолго останавливаясь, чтобы стряхнуть прилипший к брючине снег, отмахнулся Себастьян. — Я знаю ориентир. — Пауза продлилась минуты две, а затем он вдруг оживился, тыча рукой куда-то в сторону. — Вот! Вельд пригляделся, нахмурился и едва смог разглядеть торчащие из сугробов камни. Эхт тем временем, с опаской нащупав что-то на земле, приказал ступать медленнее и как можно осторожней. Под ногами оказался лед. Рудольф вспомнил, что говорил ему Себастьян очень давно. Тогда он, справедливости ради, даже не был уверен, не бредит ли тот, но теперь, когда то и дело приходилось оглядываться на камни, в голове рисовалась вполне четкая, а потому еще более жуткая картинка. Эхт казался на удивление спокойным и каким-то сосредоточенным. Так, пожалуй, выглядит собравшийся с силами человек, вознамерившийся дать обидчику отпор. Со зданием, однако, подумал Вельд с нервной усмешкой, драться будет весьма проблематично. Но вряд ли Себастьян шел сюда за этим. Когда под ногами опять захрустел снег, он обернулся, вновь подал Рудольфу руку и, вцепившись в его пальцы, неясным взглядом окинул очередную распростершуюся перед ними возвышенность. Губы его дрогнули, словно бы в отвращении. — Дальше, наверное? — предположил Вельд, чуть пиная оказавшийся под подошвой камешек. — Нет, — твердо ответил Эхт и сжал челюсть так, что скрипнули зубы. — Тут. Оставив Рудольфа одного, он шагнул вперед. Сначала медленно, будто нерешительно, а затем, то ли фыркнув, то ли резко выдохнув, сорвался с места, пробираясь выше. Покрутившись, Себастьян, ненадолго подняв взгляд на небо, коснулся высокого забора: раз, второй, часто замахал рукой, сметая снег. Даже отсюда Вельд видел, как яростно блеснули почти бесцветные глаза. Прождав внизу несколько долгих секунд, он двинулся следом. Эхт заходил из стороны в сторону, хаотично избавляя от сугробов пошарпанный фундамент. За ним, едва выглядывая из-под снега, свалены местами сгнившие доски. Рудольф, остановившись чуть поодаль, нащупал несколько ступеней там, где раньше было крыльцо. Руки перестали слушаться, окоченели, едва могли согнуться пальцы. Себастьян обессиленно опустился на землю, подтянул колени к груди и, обжигая холодом лицо, спрятал его в ладонях. Он ненадолго ощутил себя тем мальчиком, которому пришлось скатываться кубарем по ступеням, подниматься через жуткую боль и всепоглощающий страх и бежать дальше, не разбирая дороги и путаясь в собственных ногах. Но одновременно с этим — новое, незнакомое доселе чувство, оседающее приятной горечью на языке и жжением в груди. Пришлось изрядно покопаться в словарном запасе, чтобы найти подходящее ему слово. Злорадство. Потрескавшиеся на морозе губы тронула неожиданная улыбка, превратившаяся за несколько коротких мгновений в почти сумасшедшую усмешку. Рядом на корточки опустился Вельд, положивший руку на спину и прошептавший что-то про то, что на снегу сидеть не стоит. Эхт пространно кивнул, глубоко втянул носом воздух, едва не закашлялся и, попутно отряхивая брюки с пальто, поднялся. До сих пор не верилось. Перед ним и впрямь лежали заснеженные руины его личного ада. Себастьян не смог удержаться от второй улыбки. По подбородку скользнула тонкая струйка крови. Лопнула губа. Он облизал ее быстрым движением и, не потрудившись даже вытереть рукавом, еще долго смотрел на поблескивающие сугробы с нечитаемым выражением лица. Рудольф беззвучно стоял рядом, приобняв за плечи, и только временами тяжело вздыхал, тут же морщась. Закоченели ноги. Эхт задел мыском ботинка отваливающийся камень от облицованного фундамента, отшвырнул его в сторону, пнул чуть сильнее, повторил так раза три, пока не заболели пальцы. Потом почти по-солдатски резко развернулся на месте, быстро поцеловал Вельда в губы, дернул его за фальш-погон на пальто и едва не скатился вниз по склону. — Осторожней! — только и успел крикнуть Рудольф, медленно спускаясь следом. Себастьян лишь отмахнулся, резво ступая по уже расчищенной тропинке. — Теперь-то я могу поспать до обеда? — Можешь, — с готовностью кивнул Эхт, практически проезжая по реке. — Но Адольф тебе не даст. Он переменился в настроении так стремительно, что Вельд почти испугался. Это походило на какое-то психическое расстройство, но, будь оно даже так, заговаривать об этом он бы не стал — не хотелось видеть Себастьяна таким, каким он был совсем недавно: будто бы сломленным, дезориентированным, испуганным, готовым заплакать. Лучше уж так. Пусть и с этой странноватой улыбкой, похожей на оскал. Обратно идти было легче. И не только из-за уже проложенного пути. У самого крыльца дома Эхт остановился и, усевшись на последнюю ступень, стал сосредоточенно смахивать налипший на ботинки и брюки снег. Рудольф только с помощью все той же ступени очистил подошвы и принялся ждать, привалившись плечом к дверному косяку. Тишину прервало дерганье ручки. Наружу, морща нос, высунулся еще чуть сонный Адольф, недовольно проворчавший что-то про холод. Заходить внутрь он наотрез отказался, заявив, что дождется Себастьяна. Тот, судя по чуть слышному сопению, все-таки планировал еще посидеть. — Где вы были? — сразу же стал допытываться мальчишка, как только дверь за ним захлопнулась. — Гуляли, — просто ответил Вельд, ставя обувь на полку. Эхт, стягивая пальто, поддакнул. — Ты чего не спишь в такую рань? — Так лег вчера рано. — Адольф пожал плечами и, поправив завернувшийся сверху фильдеперсовый чулок, рванул в сторону кухни, попутно бросая: — А со мной потом погуляете? Там столько снега выпало, у нас так никогда не бывало. — Так и знал, что он предложит, — протяжно вздохнул Себастьян, приспуская ворот водолазки, и повернулся к Рудольфу. — Будь готов к тому, что я тебе снежков за шиворот накидаю. — Если догонишь. — Тебя-то? В твоем возрасте дай бог среагировать вовремя успеешь. Если вообще успеешь. — Ну посмотрим. — Вельд снисходительно улыбнулся. — Только не жалуйся, когда потом голову из сугроба будешь вытаскивать. Продолжая пререкаться, они дошли до кухни, где за столом с книгой в руках сидел Герман, то и дело поглядывающий в сторону возящегося у тумб Адольфа. Тот, как и Себастьян утром, решил пойти по пути наименьшего сопротивления и сделать на завтрак бутерброды. Вежливо поздоровавшись, Рудольф, так и оставив за собой последнее слово, двинулся помогать сыну, а Эхт, заказав себе чай, отодвинул стул с противоположной деду стороны. Он все мялся, не решаясь заговорить на волнующую тему, пока Герман, точно не замечал, преспокойно отхлебывал кофе из крохотной чашки и методично перелистывал страницы. — Снесли лет пять назад, — наконец произнес он, откладывая книгу. Себастьян мельком глянул на автора. Эйхендорф. Заумно даже для Адольфа. — Что? Я проснулся к девяти, видел, как ты через сугробы тащился. Не думаю, что у тебя тут есть какие-нибудь памятные места, так что догадаться было не трудно. Надо было тебе еще вчера рассказать, но к разговору никак не приходилось. Эхт понимающе кивнул, немного помолчал, поблагодарил Рудольфа за принесенный чай с пряниками и, поерзав на месте, все-таки выдал: — А почему снесли? — Да дети там, вроде как, играли, а один из них ногу об доску раскроил. Родители пожаловались местному главе, вот и снесли. Ничего необычного. А ты какую-то историю ждал? — Герман мягко улыбнулся и, отпив еще кофе, с кряхтением откинулся на спинку стула. Себастьян неопределенно хмыкнул. — Так и не расскажешь? Дед слышал обо всем произошедшем краем уха, да и то в очень сокращенном виде, потому что в то время не жил здесь, в этом доме, а только бывал два-три дня в неделю, на выходных. Ни тогда, в первые года, ни после Себастьян не желал ни о чем говорить, и полную версию событий знали только два человека: он сам и психиатр. Даже мать посвятили частично, лишь описал основные… этапы. Теперь, конечно, знал еще и Рудольф. Хотя, как сейчас думалось, не будь тех обстоятельств, черта с два бы Эхт был таким эмоциональным в своем монологе. — Нет, — в итоге выдохнул Себастьян, хрустя пальцами. — Да уже и смысла нет рассказывать-то. — А что, чудесным образом вылечился? — Если бы, — Эхт почти весело фыркнул, — это же не за одно мгновение происходит. Хотя я бы, знаешь ли, не отказался. Просто… смысла не вижу. Было и было. Зачем настроение себе портить всяким? Пострадать для морального удовлетворения? Пожалеть себя я и в одиночестве могу. Герман одобрительно покачал головой. Именно он, пусть и не специально, и привил Себастьяну мысль о том, что разбалтывать всем подряд о собственных слабостях — глупая затея, что, даже если ты и сломлен внутри, образ уверенного в себе человека стоит удерживать хотя бы из принципа. И Эхт, пусть и с переменным успехом, старался следовать этому правилу. Второй завтрак дал новые силы. Адольф, ожидаемо, все время переговаривался с Германом о книгах и едва ли не засветился от счастья, когда его пообещали отвести в домашнюю библиотеку. Рудольф же, казалось, все-таки решил продолжить прерванный сон прямо за столом, клюя носом, и Себастьяну приходилось то и дело пинать его по ноге, чтобы привести в чувство. — Разбудишь меня через час-два, ладно? — забавно сведя брови, практически шепотом попросил Вельд у выхода из кухни. Эхт только кивнул и, дождавшись, пока он поднимется по лестнице, повернулся к деду: — А мне в ваш книжный клуб можно? — А ты читать начал? — удивился Герман, с трудом вставая со стула. — Да, — ответил за Себастьяна вьющийся рядом Адольф, активно кивая. — Мы, кстати, в библиотеке и встретились. Правда он тогда сказал, что книги для идиотов. — Какой ты злопамятный, — шикнул Эхт, приваливаясь плечом к косяку. — Сказал и сказал, чего теперь? Ты мне это еще на смертном одре припомни. — Я думал, ты это как эпитафию будешь использовать, — осклабился мальчишка. Себастьян только недовольно отмахнулся. Не говорить же, что знать не знает, что такое эпитафия. Попутно вбивая это слово в поисковик, он, едва ли смотря под ноги, зашагал следом за Германом. Адольф ожидаемо удрал вперед всех и у самых дверей остановился, вежливо пропуская старших первыми. Библиотека была не очень большой, однако книг, только прибавившихся за последние годы, хватило бы на десятилетия вперед. Эхт, пройдя к широкому старенькому дивану, почти ласково погладил корешок верхнего в сложенной на тумбе рядом стопке томика какой-то классики, оглянулся на заполненные ряды высоких стеллажей и, неясно хмыкнув, уселся в кресло. Раньше, в детстве, он без труда помещался туда целиком, а теперь вопрос о том, куда девать ноги, стоял, как никогда остро. Не на столик же закидывать. Заметив его ерзанье, Герман тростью поддел стоящую сзади чуть скрипнувшую по деревянному полу подставку. Себастьян, чуть смутившись, благодарно кивнул. В семье он был самым высоким, что вовсе не казалось плюсом. Адольф, носясь от полки к полке, любовно рассматривал книги, что, судя по виду, были старше его раза эдак в три, а то и в четыре. Герман же, упершись обеими ладонями о трость, с какой-то грустной улыбкой наблюдал за этим мельтешением. Эхту даже не нужно было видеть лицо, чтобы прочесть его мысли. — На тебя в детстве чем-то похож, — тихо проговорил дед. — Не дай бог. — Себастьян усмехнулся и, поудобней усевшись в кресле, шумно вздохнул. — Ну разве что… не знаю, некоторыми обстоятельствами, что ли. — Это какими? — Герман тяжело сел на диван, укладывая трость рядом. — Да самыми очевидными. Вечно без присмотра шастает. — Себастьян краем глаза глянул на забравшегося на небольшую подставку Адольфа, увлеченно листающего какую-то крупную книгу с пожелтевшими страницами. — И что ты по этому поводу думаешь? — В смысле? — Эхт удивленно вскинул брови. Дед посмотрел на него так, будто догадаться он должен был с первых же секунд, и пространно махнул рукой. — Ну… Рудольф чаще (сейчас уж поменьше, конечно) на работе, так что… Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Дольф находит, чем себя занять, так что, наверное, и не переживает. — А почему Рудольф на работе? — Что? — Фырканье вырвалось само собой. — Чтобы заработать денег. — Себастьяну начало казаться, что его дурят. Или хотят выставить идиотом. А может все вместе. — А когда он возвращается с работы, — продолжал Герман, — он с Адольфом разговаривает? Даже не так: проводит ли с ним время? — Когда как. Если слишком устал — то перекидывается парой фраз за ужином. Ты это к чему вообще? — И вот что ты по этому поводу думаешь? — Я уже ответил. — Нет, тогда ты не понял вопроса. — Нет, это ты не понял ответа. Я же сказал: Дольф знает, чем себя занять, так что все нормально. — Чем он себя занимает? — Очевидно же: книгами! — Себастьян слишком резко выкинул вперед руку, указывая на в недоумении обернувшегося Адольфа, тут же потерявшего интерес к спору взрослых. — Как думаешь, книги могут заменить общение с родителем? — Ну он же его не игнорирует. Как я и сказал: они общаются, но иногда реже, из-за работы. — За ужином? — Да! — И этого достаточно? — Я же… — Эхт засопел. — Я же только что сказал — да. — И эти книги вполне могут заполнить все остальное свободное время? — Да. — И ни ты, ни Адольф не злитесь на Рудольфа, когда он не может поговорить с тобой или с ним ввиду усталости на работе? Ты понимаешь, что это вынужденная необходимость? — Да-а, — протянул Себастьян, чувствуя, как злость вихрем поднимается внутри, и как краснеет лицо. — И ты искренне так считаешь? — Да, считаю. — Что книги могут заменить потребность в общении? — Да! — А если заменить книги на кое-что другое? — На что? — Скажем… прогулки? — Адольф и без того гуляет. — Но если бы Адольф гулял чуть больше, чем читал… этого было бы достаточно? — Если бы ему нравилось — то да. — Даже если без присмотра? — Он умный мальчик, не думаю, что он бы забрел куда-нибудь. — Это «да»? — Да, это «да». — Скажи, — Герман чуть придвинулся, вновь беря трость, чтобы использовать ее как подставку под руки, — бывают ли моменты, когда Адольф сознательно не хочет общаться с отцом? Допустим, слишком увлечен книгой или чем-нибудь другим и поэтому не идет на контакт? — Не знаю. Может быть. При чем тут это? — Как ведет себя Рудольф в такие моменты? — Бл… — осекся Эхт, рывком подаваясь вперед. Кулак впечатался в бедро. Адольф в очередной раз обеспокоенно глянул в их сторону. — Да не знаю я! Расстроен, скорее всего. Я бы, по крайней мере, расстроился. — А как Адольф на это реагирует? — Он же ребенок. — Тяжело вздохнув, Себастьян откинулся в кресле, небрежным движением утирая выступившую на лбу испарину. Титанических усилий стоило ему не повысить тон. — Дети такого не замечают. — Не замечают чего? — Герман, показалось, совсем уж издевательски выгнул бровь. — Родительских обид. — У Эхта аж щека дернулась. — Почему? — Они… — он сглотнул, опуская глаза, — сосредоточены на себе. Наверное. Я не знаю. — Ты же был ребенком, — показательно удивился Герман. — И что с того? Мама же никогда не… — В этот раз задрожали губы. Себастьян резко выпрямился так, что затянуло под лопатками, и вперил взгляд в собственную руку, сжимающую подлокотник. — Никогда «не» что? — понизив тон до громкого шепота, продолжил допытываться Герман. — Не шла на контакт. — Эхт опять сглотнул, кусая внутреннюю сторону щек. — Ты в этом так уверен? — Д-д… да. — Голос дрогнул. Себастьян качнул головой и, нервно взъерошив волосы, медленно осел, почти вдавливаясь в спинку кресла. — На все сто процентов уверен? — Нет… Да. Не знаю. Не помню. — Он не смотрел на деда, лишь бегал взглядом от одной полки к другой, усиленно гоня взвившиеся в голове противные мысли. — Напряги память, говорят, иногда полезно так делать. — Чего ты от меня добиваешься? — Наконец, он уставился на Германа, поджимая губы так, что те превратились в одну сплошную бесцветную полосу и вовсе затерялись на лице. — А ты еще не догадался? — Даже если делала, то что с того? — В смысле? Ты же сам сказал, — Герман едва ощутимо подтолкнул его тростью по подошве, — увлечения могут восполнить потребность в общении с родителем. К тому же, если родитель занят по вполне понятной — и для ребенка в том числе — причине. Иногда дети из-за присущего им эгоизма не обращают внимания на попытки выйти на контакт. Тоже твои слова, разве нет? — Ну и? — Ты это понимаешь? — Да. — А раньше понимал? — Может быть. Я не помню. — У тебя амнезия? Знаешь, лучше по приезде в Берлин проверься, а то у моей прабабки был Альцгеймер, могло и передаться. Себастьян вновь засопел, отчетливо ощущая, как раздуваются ноздри. Ему хотелось сбежать от этого разговора, отвлечься на что-нибудь, просто перестать об этом всем думать. Герман будто настойчиво выбивал землю у него из-под ног, причем делал это осознанно, понимая, что за этим последует. — Зачем ты это делаешь? — Эхт поднял на него взгляд, способный, пожалуй, кого-нибудь изжарить прямо на месте. Герман же не обратил на него внимания. — Почему даже задуматься не хочешь? — Я задумывался об этом всю свою жизнь. — Голос теперь походил на змеиное шипение. При должном желании Себастьян сейчас мог бы отыграть карикатурного киношного злодея. — Нет, всю свою жизнь ты только жалел себя. — Герман жестом приказал молчать. Едва дернувшийся Эхт послушно закрыл рот. Перечить деду посреди фразы он не мог из-за банального уважения к возрасту. — Ты не думал о том, что было в действительности. Ты понастроил этих воздушных замков из пустых сожалений и обид и настолько заврался, что поверил сам себе. Ты не помнишь детство, потому что воспоминания оттуда никак не клеились с той историей, что ты себе придумал, и тогда ты предпочел от них и вовсе избавиться. Да, тебе не нужна чужая жалость, но просто необходима своя собственная. И ты боишься с этим расставаться. Поэтому и не задумываешься. Как начнешь — вспомнишь. — А унижения и побои со стороны старухи я тоже придумал? — Герман дернул плечами, будто ставя точку, и Себастьян, игнорируя жжение в глазах, тут же подался вперед, от бессильной ярости сжимая одну руку в кулак и впиваясь отросшими ногтями в ладони, а второй принимаясь активно жестикулировать. — А… того ублюдка? Ты думаешь, я настолько сумасшедший?! Ты думаешь… думаешь, дело только в матери? Я не жалею себя, ясно? Сама по себе жалость — это жалко. — Мы говорим не о Хильке или о том проклятом педофиле, — отрезал Герман, стискивая набалдашник трости. — И то, и другое — отдельная тема, и мы ее с тобой обсудим, если захочешь, но сейчас речь о том, что ты не можешь здраво оценивать ситуацию. — Я здраво ее оцениваю. — Нет. Ты мыслишь двулично. В чем разница между Мартой и Рудольфом? Я вот ее не вижу. — Рудольф работает, чтобы обеспечить сына. — А Марта разве не для того же работала? Был ли ты хоть раз голоден, не одет или обделен чем-то материальным в детстве? Господи, Себастьян, деньги на учебу в столице ты взял не с улицы! Или этого ты тоже «не помнишь»? Я не хочу злиться на тебя, но эта упертость… как баран, ей богу. — Я не хочу об этом говорить. — Эхт, странно дернувшись, поднялся и, одним резким выпадом задвинув подставку под ноги обратно, двинулся в сторону двери, громко топая. Он ожидал, что дед что-нибудь возразит, но тот лишь буравил его спину недовольным взглядом. Адольф, так и замерший у полок, потерянно жал к груди книжонку. Даже пояснять ничего не хотелось. Хлопнув дверью, Себастьян опустился на коридорный диван. Приятная тень алькова будто отрезала его от остального мира. Можно было уже не кусать щеки и не терпеть медный привкус во рту. Эхт, злясь еще больше, поспешно утирал слезы. Лицо все краснело, и теперь он, наверное, был похож на помидор. От этого раздражение только усиливалось. В последнее время он слишком часто плакал, и поэтому тоже хотелось с силой вдарить по стене, чтобы хоть чуть-чуть унять бушующую внутри ярость. Еще бы знать, почему именно злишься. Из-за правды, наверное. Себастьян шумно втянул носом воздух, едва не захлебнувшись. Дважды сглотнул, стукнул себя по колену, с каждым разом все больше уверяясь в том, что наутро вылезет здоровенный синяк. Затем встал, промокнул щеки рукавом водолазки и, проморгавшись, двинулся обратно к библиотеке. Небольшое зеркальце на стоящем рядом высоком узком комоде отразило до жути покрасневшие белки глаз и такое же лицо. Герман сидел на том же месте, что-то мягко втолковывая Адольфу. Стоило Эхту ступить за порог, он тут же — как мог — выпрямился и, жестом приказав мальчишке отойти, повернулся на звук. Повисла долгая немая пауза. Себастьян все ждал как минимум извинений, но, видно, извиняться должен был именно он. Проглотив обиду, он занял прежнее место, чопорно цепляя руки в замок у живота и сводя колени. После очередного тяжелого вздоха заговорил: — Допустим, ты и прав. Что с того? Думаешь, я по щелчку пальцев превращусь в пай-мальчика? — Конечно нет, посмотри на себя: ты даже с сотней тысяч щелчков таким не станешь. Но знаешь, Себастьян, все начинается с малого. С мыслей. С действий. Хотя бы постарайся сделать вид, что понял, о чем я тут тебе говорил. И прекрати мучить мать. Может, она и не была образцовой, но такого точно не заслужила. Поставь себя на ее место и подумай, что бы чувствовал ты, отталкивай тебя тот, ради благополучия которого ты положил все, включая здоровье. Я не говорю, что ты неблагодарный, просто привык занимать удобную позицию жертвы. И даже винить в этом я тебя не могу. Хильке ужасно с тобой обращалась, а тот человек… — Герман покачал головой, кривя губы. — Это обычная, вполне логичная реакция. Но теперь-то ты вырос, прекрати холить этого обиженного всем и вся мальчика внутри, взгляни на ситуацию здраво. Попытайся. Ты уже знаешь, как обстоят дела, просто не можешь переложить эти знания на себя. Эхт опустил глаза, чуть подрагивая. Он пришел сюда с полной уверенностью в том, что обязательно переспорит деда, но вышло иначе. Ему теперь и возразить было нечем. Но то, как грубо сорвали с него эти розовые очки, растоптав прямо перед носом… Под ребрами сжимало, сердце противно клокотало где-то в горле. Рядом, прижимаясь к боку, уселся Адольф, без слов обвивая его руку в своеобразных объятьях. От этой детской, наивной попытки поддержать губы тронула горькая усмешка. Себастьян кивнул сам себе и, утерев рот, наконец поднял взгляд на Германа. Тот глядел на него с искренним беспокойством и, казалось, сожалением. Однако лицо его выдавало одну лишь уверенность. Он сожалел только о форме, но уж точно не о содержании. — Я постараюсь, — наконец выдохнул Эхт так тихо, что едва разобрал сам. Герман одобрительно кивнул, краем глаза косясь на мальчишку. Тот, подластившись под руку, взъерошившую кудри, без слов отошел обратно к книгам, изредка бросая в сторону кресла настороженные взгляды. — Хороший он парень, — после долгой паузы произнес Герман, качая головой. — Нужно будет тебе поговорить с ним о том, что он здесь услышал. Себастьян только кивнул, чувствуя, как опустело в голове. По вискам будто перфоратор долбил. Слишком много нервничал. Что-то неразборчиво промямлив, он, махнув на прощание, на автопилоте поднялся в комнату и, не раздеваясь, упал в постель. Потолок давил своей белизной. Из звуков осталось лишь сопение на секунду дернувшегося от неожиданности Рудольфа. — Все хорошо? — в подушку пробурчал он, сонно моргая. Эхт согласно промычал в ответ. — У тебя что, глаза заплаканные? — Вельд приподнялся на локте, и протянув руку, с проблеском переживания во взгляде положив ее Себастьяну на щеку. — Расскажешь, или пока тебя не трогать? — Трогай, но рассказывать не буду. — Он постарался улыбнуться и, повернувшись на бок так, чтобы быть к Рудольфу лицом, приластился к его широкой груди, тыкаясь носом в ключицу. — Хочу поспать. — А будить меня кто будет? — в шутку цокнул языком Вельд, притягивая Эхта еще ближе и ероша ему волосы на затылке. — Ладно уж, — до боли в животе нежный поцелуй пришелся куда-то в макушку, — спи. Главное не плачь. А то ревешь больше Адольфа в младенчестве. — Ну спасибо. — Я любя. Не бухти. Себастьян на секунду замер, забыв даже вдохнуть. Рудольф крепче обвил его руками и уже вновь прикрыл глаза, как снизу раздалось: — А можешь сказать еще раз? — Что именно? Не бухтеть? — Шикнув от тычка под ребра, Вельд не смог удержать ехидную улыбку. И все-таки сказал.