Город, которого нет на картах

За окном замелькали знакомые пейзажи. Мало что изменилось с того дня, как Себастьян, сжимая наплечную сумку, сел на рейсовый автобус с абсолютной уверенностью в том, что больше сюда никогда и ни за что не вернется. Как наивно было так думать. Пальцы вдавились в руль. Задремавший на заднем сиденье Адольф засопел. Вельд осторожно положил ладонь Эхту на бедро, едва сжимая, будто стараясь то ли поддержать, то ли успокоить, а то ли и вовсе все вместе. В благодарность Себастьян накрыл его руку своей, оглаживая четкие контуры косточек на тыльной стороне. Показались первые дома. Губы изогнулись: в грусти ли, в отвращении, в бесслезном плаче — не ясно. Даже самому Эхту. Низ живота вновь противно свело, точно от голода. Под ребрами защемило. В висках глухо застучало сердце. Захотелось вывернуть руль. Возвышаясь на холме, стоял двухэтажный серый дом с покатой крышей. У старой лестницы от времени сломалось одно из перил, покосившись вбок. Указатель, воткнутый в землю в низине, накренился, выцвел, стал обыкновенной желто-бежевой табличкой. Себастьян мягко нажал на тормоз, на автопилоте дернул ремень, вышел наружу, тут же утопая в снегу. Под полы расстегнутого пальто забрался колючий ветер, пробирающий до самых костей. Эхт мало обратил на него внимание. Внутри все горело так, словно он стоял под палящим африканским солнцем в знойный день. На деле время уже близилось к закату. Небо за последний час совсем посерело. Первый шаг удалось сделать через силу. Подошва нащупала скользкую ступеньку. Здесь снег никогда не расчищали. Рудольф шел сзади, не мешая разговорами. Адольф тоже притих, цепляясь за отцовскую ладонь и вертя головой по сторонам. Себастьян обернулся на них лишь единожды. У дверей стоял потрескавшийся пустой вазон, где в летнюю пору росли какие-нибудь пышные цветы, где Эхт очень, очень давно на самом бортике детской рукой накарябал мало читаемое теперь слово. Пальцы обожгло холодом, когда Себастьян до него дотронулся. К горлу снова подступил ком. В глазах отчего-то стало горячо. Волнение бывает приятным, подстегивающим азарт, дарящим в конце облегчение. Это волнение таким не было. Оно давило, сжимало, заставляло дергаться, впиваться ногтями в кожу, кусать губы и нервно втягивать носом воздух. Это волнение было мерзким. Себастьян постучал. Стеклянные вставки задрожали. Внутри — тишина. А затем кто-то уронил нечто железное. Послышались шаркающие шаги. Легкие свело. Сердце застучало как бешеное, стараясь пробить грудную клетку. Эхт отступил на шаг, пряча за спиной не поднимавшегося по последним ступенькам Рудольфа. Нужно было бежать. Срочно бежать и делать вид, что он вовсе не приезжал сюда. Зачем? Дверь медленно, со скрипом отворилась. По лицу прошлись мурашки, сознание на секунду помутилось. На пороге стояла далекая, почти незнакомая располневшая седая женщина в легком домашнем платье в горошек. Себастьян в приветственном жесте поднял дрожащую ладонь с едва разогнувшимися окоченевшими пальцами. Взгляд женщины прошелся снизу-вверх, постепенно наполнился ясностью, узнаванием. Она шатнулась вперед, решительно расставляя руки для объятий, но тут же попятилась, будто до сих пор не верила. Осторожно коснулась ворота пальто. Лицо ее перекосилось в беззвучных рыданьях, когда она шагнула босыми ногами на заснеженное крыльцо, сгребая Эхта ближе. Он стоял молча, не шевелясь. Ни один мускул не дрогнул. Напрягаться для этого не пришлось. Себастьян высвободился из объятий, поправил пальто и указал на дверь. Мать закивала и подтолкнула его туда, так и цепляясь за плечо, словно боялась, что сейчас мираж развеется и исчезнет навсегда. — Я не один, — наконец сухо сказал Себастьяни обернулся на так и замерших на крыльце Вельдов. — Это Рудольф и Адольф. — Познакомимся внутри, — дрожащим голосом произнесла мать, оставаясь в проходе, чтобы прикрыть за всеми дверь. — Т-ты… на надолго-то? — Три дня? — Эхт повернулся к Рудольфу. Тот кивнул. — Три дня, — обратился он уже к матери. Коридор совершенно не изменился за эти годы — такой же полосатый исшарканный длинный коврик, голубые стены, вышивка в качестве картин, небольшой альков с диваном и множество арок в разные стороны. Даже пахло так же — выпечкой и старыми вещами. На вешалке Себастьян заметил любимое дедушкино пальто. Едва не задохнулся от резко подступивших слез. — Как мне к Вам обращаться? — прервал тяжелое молчание Рудольф, протягивая женщине руку. — По имени. — Она протянула в ответ и тут же спохватилась. — М-марта. — Язык у нее все еще заплетался. Эхт бесшумно фыркнул. — А мне к Вам? — Тоже по имени. — Вельд постарался улыбнуться, но вышло криво. Адольф прижался к нему еще ближе. — А это?.. — перевела на него немного мутный взгляд Марта и обернулась на сына. Тот как раз поправлял жилет и причесывал спутавшиеся в дороге волосы. — Твой? — Да, родил между делом, — едко усмехнулся Эхт, заводя руки за спину и подходя ближе. Адольф невольно хихикнул. — Это сын Рудольфа. Мать посмотрела сначала на него, потом на Вельда, понимающе покачала головой, ни говоря больше ни слова, и указала в сторону одной из арок, приглашая идти дальше. Первым рванул мальчишка, заглядывая в каждую комнату. Затем проследовала Марта. Вельд дождался Эхта и только после сдвинулся с места. На середине пути Себастьян замер, нервно шевельнул желваками и перешагнул одну половицу, следом скрипнувшую под ногами Рудольфа. Со стороны гостиной послышалось старческое гарканье: — Кто там, Марта?! От этого голоса кишки свело. Эхт никогда не был жестоким, считая насилие уделом психопатов, но этот голос… В подростковом возрасте он часто представлял, как берет кухонный нож, замахивается и вонзает его прямо в глотку, как смотрит на хлещущую кровь и улыбается, зная, что все закончилось, что никто больше не даст беспричинную затрещину, что не будет ежедневных криков и упреков. Как жаль, что у него не хватило бы на это храбрости. — Се… — Марта быстрым движением утерла рот, — Себастьян приехал, мама. — Вечно он скрипит полами.

Вечно ты недовольна, старая сука.

В придвинутом к камину кресле-качалке сидела пожилая женщина с вязанием, задумчиво жуя иссохшие бесцветные губы. Взять бы одну из спиц… Себастьян содрогнулся всем телом, переступая крохотный порожек. Старуха резко, будто бы пугливо обернулась, в недоумении уставляясь на ввалившихся в гостиную людей. — Кого он привел? — прогремел над головами похожий на лязганье железной двери голос. — Скажи, что домой водить никого нельзя. — Почему бы не сказать это мне лично? — громыхнул Эхт, сжимая сведшую тремором руку в кулак. Рудольф в успокаивающем жесте положил ему между лопаток ладонь, подействовавшую целебным пластырем. — Она больна, — зашептала Марта, сжимая его локоть. — Я слышал это лет с десяти, — огрызнулся Себастьян сквозь зубы. — Почему бы не сдать ее тогда нахрен в дом престарелых? — А меня ты бы тоже сдал? — На этот вопрос Эхт не ответил. Не хотел лишних ссор. Тем более при Адольфе. — Будь снисходительней. Себастьян дернул щекой. Промолчал. Подал руку Рудольфу и вцепился в его пальцы так сильно, будто боялся упасть прямо сейчас, на месте. Мать тяжело вздохнула. Адольф прошелся по гостиной, оглядывая сложенные стопкой на деревянном кофейном столике книжки, заваленные вязаными подушками диваны, выставленные на подоконнике мягкие игрушки, при виде которых Эхт и впрямь пошатнулся. Он помнил, что забросил их в самый дальний ящик, когда уезжал, чтобы не соблазниться и не схватить с собой добрую половину. — Что это за ребенок, Марта? — вновь оживилась старуха, раскачиваясь в кресле. — Это Себастьян? — Нет, мама, это его пасынок. Вельд с Себастьяном переглянулись. Последний уже хотел поправить мать, как Рудольф мягко улыбнулся и кивнул ему, заставляя промолчать. Сердце вновь кольнуло. Адольф, обойдя комнату, вернулся обратно и прижался к отцовской ноге. — Надо найти вам спальню, — обратилась уже к ним Марта, — раз уж на три дня-то. Себби, — Эхта вновь передернуло, — не против пожить в своей старой комнате? — Там маленькая кровать. Дольфу, думаю, будет удобно. — Мальчишка почти засветился от радости. — Я… мы поселимся в гостевой, если ее еще не разобрали. — Не разобрали, — закивала мать, облегченно выдыхая и выходя из гостиной. — Папа как раз сделал там ремонт. — Как он? — потянув за собой Рудольфа, взбодрился Себастьян. Дедушка, пожалуй, здесь единственный человек, которого он был бы счастлив увидеть. — Бодрый. Особенно для своих лет. Уехал в город за продуктами. — Я видел его пальто в прихожей. — Да, он купил новое, а старое все не выбросит. Рука, говорит, не поднимается. Коридор на втором этаже мало отличался, разве что картины другие повесили. Эхт помнил, что его комната была самой ближней. На двери до сих пор красовалась наклейка с персонажем из какого-то древнего мультика, вырытая им из журнала и торжественно водруженная подле ручки — только дотуда он тогда и дотягивался. Гостевая спальня находилась в самом конце. Это была узкая, при этом почти квадратная комната с большим зашторенным окном и широкой кроватью с двумя тумбочками и тахтой у изножья; по левую сторону стоял крупный трельяж со множеством полочек; на стенах висело несколько картин без рамок; постелен новый ковер. Себастьян здесь почти не бывал, но точно помнил, что убранство раньше не было таким шикарным. Рудольф вызвался сходить за чемоданом, оставив Эхта с матерью наедине. Точнее… почти наедине, потому что на кровать завалился Адольф, с самым серьезным лицом заявив о том, что он смертельно устал в дороге. Себастьян не смог сдержать улыбку. Мальчишка все-таки умел отвлечь от смурных мыслей. — Не хочу показаться грубой, — тихо проговорила мать, останавливаясь рядом, — но этот твой Рудольф… он же почти мой ровесник! — Не льсти себе. — Эхт тут же поджал губы, вновь хмурясь. — Он куда младше. Какое тебе вообще дело? — Ты же мой сын. — Правда? Как славно, что это выяснилось всего лишь на двадцать восьмом году жизни, а то я все думал — кто эта женщина, которую я вечно не видел и временами забывал о ее существовании. А вот оно что. Мама, оказывается. — Себастьяну пришлось прикусить язык, чтобы не продолжить. Марта только вздрогнула, утирая уголок покрасневшего глаза. — Хотя стоит признать, что я удивлен отсутствием упреков. Думал, ты среагируешь бурнее. — Главное, что ты приехал, а уж с кем — оно и не важно. На лестнице послышались шаги. У дверей опустились два чемодана. Адольф перекатился на живот, подпирая подбородок кулаком. Эхт лениво пронаблюдал за матерью, остановившейся у самого порога. — Ну, обустраивайтесь пока. — Голос ее, казалось, дребезжал. — Вы, поди, с дороги голодные, приготовлю что-нибудь к ужину. Нервно переплетя пальцы у груди, она покачала головой, чуть помялась на месте и вскоре скрылась в коридоре. Стоявший статуей в проходе Рудольф подошел ближе, мимолетно дотронулся до щеки Себастьяна, одним только взглядом спрашивая обо всем, и, получив в ответ пространный кивок, легко коснулся чужих губ своими, слыша со стороны кровати протяжное возмущенное «у-у». Эхт неосознанно рассмеялся, поворачиваясь к скуксившемуся Адольфу. Тот показательно отвернулся к изголовью и стал рассматривать вышитый крестиком на картине речной пейзаж. — Разберем вещи сейчас? — спросил Вельд, наклоняясь к самому уху. Эхт коротко вздрогнул, чувствуя растекшееся в животе знакомое тепло от прошедшегося по шее горячего дыхания. Рудольф едва заметно усмехнулся самым краешком рта. — Жаль кровать деревянная. Наверняка скрипит. — Перестань, — стушевался Себастьян, толкая его локтем в живот и опуская взгляд. Щеки чуть покраснели. Воображение у него в такие моменты работало вовсе не на пользу. — Дольф, пойдем, провожу тебя до твоей комнаты. — А поворачиваться уже можно? — недоверчиво фыркнул мальчишка, косясь на него краем глаза. Эхт, заулыбавшись, кивнул. — Ладно. — Ты что, собираешься скинуть все чемоданы на меня? — наигранно оскорбился Рудольф. — Почему все? — Себастьян подхватил тот, что поменьше. — Только один. С этими словами он, театрально поклонившись, с Адольфом под руку вышел в коридор. Мальчишка, пройдя рядом пару шагов, со счастливым лицом унесся в указанном направлении и в нетерпении дернул дверную ручку. Эхт на пару секунд замер на пороге. Ничего не изменилось. Вообще. Будто только вчера он и уехал, побросав на крохотном столике блокнот, старенький еще по тем меркам калькулятор и укатившуюся к общей школьной фотографии ручку. Подушки свалены так, как обычно клал их он — в угол, друг на друга, одной большой кучей; коробка с, если не изменяла память, DVD под кроватью запылилась; некогда оранжевая обложка лежащей на подоконнике книги выцвела до бледно-желтой, а искусственный цветок — практически в серый. На пузатом телевизоре, что стоял на стеллаже напротив постели, по-прежнему лежали пульт и иссохший резиновый браслет с монеткой внутри. Себастьян, поддев ее ногтем, глянул на дату выпуска. Год в год — его ровесница. Адольф тем временем облюбовал игрушечного зайца, усаженного за стол. Эхт и забыл, что оставил его там. Это — его любимая игрушка, подаренная дедушкой на… третий, кажется, день рождения. Тогда она, по рассказам, была одного с ним роста, и Себастьян всерьез считал ее своим другом и даже требовал ото всех называть ее исключительно по имени. Рихард, вроде как. Эхт грустно улыбнулся, присаживаясь на край скрипнувшей под его весом кровати. Хотел бы он не вспоминать обо всем этом, чтобы не чувствовать расползающуюся в груди пустоту, но коварная память редко кому играет на руку. Приходилось стискивать зубы и терпеть. Мальчишка сам вытащил из чемодана стопку вещей, деловито водрузил их на ту полку, до которой в состоянии был дотянуться, отряхнул руки с таким видом, будто разгрузил по крайней мере целый вагон, и уселся рядом с Себастьяном, прижимаясь к его боку в странных объятьях. — Тебе тут не нравится? — спросил он, болтая ногами. Эхт кивнул. — Почему? — Не самые приятные воспоминания. — Он потрепал Адольфа по волосам. — Тебя это смущает? — Нет. — Мальчишка потряс головой, от чего несколько крупных кудрей свалились ему на лоб. — Но мне показалось, что твоя мама очень расстроена. — Наверное. Я на нее не смотрел. — Себастьян поджал губы, проморгался и, тяжело вздохнув, вытянул ноги, почти упираясь пальцами в угол стола. Обувь пришлось снять еще в прихожей, чтобы не разносить по дому слякоть. За это в детстве тоже можно было получить пару крепких затрещин. — Не обращай внимания. У нас тяжелые отношения. — Это я понял. — Адольф прижался к нему еще ближе. — Мы приехали, чтобы ты с ней помирился? — Не знаю. Я вообще не хотел сюда ехать. На несколько минут повисла тишина. Эхт старался ни о чем не думать, разглядывая закрытую решеткой батарею. Мальчишка попеременно хмыкал и все ерзал, будто ища удобное положение. А потом половица в коридоре скрипнула. Рудольф прикрыл за собой дверь, защелкнул забытый Адольфом посреди комнаты чемодан и убрал его под кровать, садясь рядом с Себастьяном. Тот, слабо улыбнувшись, тут же положил голову ему на плечо, прикрывая глаза. Ненадолго создалось ощущение, что он все еще дома, в Драйтештадте, что вот сейчас закончит так отчаянно жмуриться и обязательно увидит привычный камин и книжные полки, а не окно и стул. Заяц исчез. Наверняка сидит четвертым в их странной компании. Молчание прервал тихий утробный затяжной вой. Утром все-таки нужно было позавтракать. Теперь, свыкнувшись с мыслью о своем здесь пребывании, Эхт ощутил жуткий голод. — Ты закончил с вещами? — одними губами спросил Себастьян, открывая один глаз. Вельд согласно помычал. — Спустимся на кухню? — Ты уверен, что готов? — Пятьдесят на пятьдесят. Если старуха не решит ко мне снова… — Эхт покосился на заинтересованно задравшего голову Адольфа, — пристать, то постараюсь вести себя нормально. Рудольф, явно хотевший добавить что-то еще, отмахнулся от собственных мыслей и со вздохом поднялся, по-джентельменски подавая ладонь. Расценив это как предложение подержаться за руки, Себастьян с готовностью сплел их пальцы, вставая следом. Адольф легко спрыгнул с постели и самым первым вышел в коридор, послушно дожидаясь у лестницы взрослых. Только затем он спустился, осторожно заглянул в гостиную и с немым вопросом во взгляде уставился на Эхта, указавшего в противоположную сторону. Там за легким прозрачным заколотым вбок тюлем располагалась совмещенная с кухней столовая. На вытянутом овальном столе лежала чуть помятая голубая скатерть, стоял вазон с несколькими веточками вербы и двухуровневая тарелка с ярко-красными яблоками. Марта возилась у раковины, замачивая какие-то блюдца, и, стоило Адольфу сдвинуть стул, резко обернулась, хватаясь за висящее на плече полотенце. Рудольф, по-солдатски сцепив руки за спиной и оставив Себастьяна мяться у арки, подошел ближе и учтиво предложил помощь. — Разве что штоллен нарежьте, а то боюсь порезаться, руки в последнее время совсем не слушаются, — кивнула женщина, указывая на стоящий поодаль на тумбе противень. — Так у тебя это наследственное, — усмехнулся скривившемуся Эхту Вельд, вытаскивая из стойки нож. — Так и будешь там стоять? Адольф соскочил с места и с видом ответственного полицейского перед конвоем схватил Себастьяна за запястье, таща того вперед, к столу. Сопротивляться Эхт не стал, только недовольно шикнул и привалился боком к углу, сложа руки на груди. Вельд, отрезав шесть кусков, стал раскладывать их по выданным цветастым тарелкам. Марта тем временем поливала клопсы соусом, мельком поглядывая на доваривающуюся картошку. Адольф, довольный собой, уселся обратно и вновь принялся болтать ногами, наблюдая за процессом. Только Себастьян стоял со смурным лицом и то и дело дергал щекой. Кусков шесть, значит и старуха придет. А терпеть ее за столом весь ужин… Эхт протяжно выдохнул. Казалось, что хоть одно сказанное ею слово — и он разобьет вазу ей о голову, лишь бы заткнулась. Передернув плечами, Себастьян отлип от стола и подошел ближе к Рудольфу, тут же машинально притянувшему его за талию. По обонянию ударил терпкий аромат парфюма с коричными нотками. Эхт забавно сморщил нос, когда щеки ненадолго коснулись чужие губы. Адольф со своего места опять недовольно загикал. — Вот приведешь в дом девушку, как подрастешь, я буду так же себя вести, — цыкнул Вельд. — Если вообще позволю ее привести. — А если я спасу ее от пожара? Себастьян, сам не ожидая, рассмеялся, ловя непонимающий взгляд матери. Объяснять ей что-то совершенно не хотелось, так что он просто отвернулся и принялся посыпать штоллен сахарной пудрой, полностью выместив Рудольфа. Тот, забрав в мойку нож и опустевший противень, спорить не стал. В коридоре вновь скрипнул пол. Не успел Эхт разозлиться, как в столовой появился запахивающий полы просторного серого пиджака с шалевыми лацканами старик, чуть шаркающий по полу тапочками. Себастьян едва не выронил все из рук. Дедушку время вовсе не пощадило: спина его еще больше скрючилась под весом прожитых годов, волосы остались только над ушами, рахитичный лоб покрылся старческими пигментными пятнами, а в некогда ярко-синих глазах теперь будто снег растаял. Старик, не обращая ни на кого внимания, доволочился, опираясь на трость, до вмонтированного в стену стеклянного шкафчика, пошарил рукой между выстроенных ровной полосой бокалов и вытащил наружу упаковку таблеток, две из которых проглотил так, без воды. — Хильке жаловалась, что там кто-то приехал, — наконец проскрежетал он, поворачиваясь. Остальные, отмерев, вернулись к своим делам. — А Вы тут что забыли, молодой человек? Первым делом он, разумеется, заметил сидящего ближе всех Адольфа. Тот деловито протянул руку, представился, а только затем пояснил: — Я приехал с папой и Себастьяном. — С Себастьяном? — еле слышно выдохнул старик, и бесцветные глаза его забегали по кухне. — Марта, приехал Себастьян? Почему ты не предупредила? — Она сама не знала, я приехал с час назад, — вышел на вид Эхт, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я хотел позвонить, но… — Правда приехал… — Старик, словно до сих пор не верил, болезненно, но широко улыбнулся. Правая часть лица его осталась недвижимой. Себастьян утер скользнувшие по щекам слезы, быстрыми шагами очутился рядом и, что-то несвязно пролепетав, крепко обнял деда, комкая его пиджак на спине. В носу засвербело. Под ребрами опять будто что-то сжали. Эхт почти до крови прикусил нижнюю губу. — Я так рад тебя видеть, — прошептал он, захлебываясь воздухом. — Так рад, что ты еще живой. — Имей уважение, — тихо засмеялся дед, по-отечески мягко трепля его по затылку, — я еще тебя переживу. — Несколько раз у тебя почти получилось. — Себастьян утер лицо, отстраняясь. Старик вздернул кустистые поседевшие брови. — Потом расскажу, за ужином. Обязательно расскажу. — Ловлю на слове. — Дед заглянул за его плечо. — Ну так… Познакомишь меня со своим мальчонкой-то? Адольф вот-с сам справился. Услышав свое имя, мальчишка с самым серьезным видом расправил плечи, важно нахохлившись. Эхт, мажа по носу, улыбнулся. — Да тут скорее я мальчонка. — Он обернулся на Вельда, жестом подзывая его ближе. — Это Рудольф, он, вроде как, и виноват, что я здесь сейчас стою. По многим причинам. — Рудольф и Адольф? — усмехнулся старик, пожимая протянутую ладонь. — Какая у вас волчья семья, однако. — Вельд, осклабившись, согласно покачал головой. — Вы, я вижу, военный. — Выправка выдает? — Она самая. — Дед, не глядя, отодвинул один из стульев и указал Рудольфу на соседний. — Пехота или?.. — Авиация. — Вельд послушно уселся. Себастьян до побелевших костяшек вцепился в литую спинку. — Но я уже не в армии. — Понимаю, жизнь всегда требует оседлости. Особенно при детях. — Герр Эхт, я… — только начал Рудольф, как старик выставил вперед указательный палец, вынуждая замолчать. — Во-первых, не Эхт, а Кауфер. Во-вторых, лучше уж по имени, раз такая обстановка. Для Вас я Герман. И вновь заговорить Вельду не дали — рядом с несколькими тарелками в руках возникла Марта, начавшая сервировать стол, попутно спрашивая у отца: — Ты даже не удивлен? — А чему я должен был удивиться? — искренне не понял Герман, вертя трость за крупный набалдашник в виде собачьей головы. Вместо ответа женщина мельком глянула на Рудольфа и поспешила на кухню за другими тарелками. — А, это? Я давно знал. Себастьян мне первому и, как вижу, единственному рассказал о своей первой попытке пофлиртовать. С соседским мальчишкой, кажется. Как его там звали? Йохан? Йоахим? — Йоханнес. — Эхт покраснел до кончиков ушей, игнорируя шокированный взгляд Вельда. — Почему ты вообще это помнишь? — Потому что целыми днями до этого ты из комнаты не выходил, а тут на тебе — такие откровения. Я целую ночь корвалол коньяком запивал. Попробуй не запомни такое. Спорить Себастьян не стал, только смущенно кивнул и поспешил сесть рядом с Рудольфом. Мать зазвенела чашками на кухне. Начал бурлить чайник. Герман завел разговор с Вельдом об авиации, попутно расспрашивая обо всем, что могло интересовать человека его возраста. Адольф, сдернув с тарелки яблоко, увлеченно слушал. Эхт все поглядывал через арку в гостиную, где до сих пор сидела, меланхолично, точно заводская машина, с вязанием Хильке. Если бы не дед — черта с два бы вспомнил, как ее зовут, про себя все равно иначе как противная старуха и не называл. Да и имени она, думалось, не заслужила. Желудок вновь неприятно свело, когда напротив опустилась тарелка с клопсами и картошкой. Пришлось выждать, пока остальные обратят на еду внимание, чтобы взяться за вилку. Вскоре на столе оказались еще и чайник с сахарницей. — Так где ты сейчас живешь? — обратился к Себастьяну Герман, тянясь к ложке. — Ну, в сентябре переехал в Драйтештадт, это рядом с Берлином. Раньше жил там. — Переехал? — с усмешкой уточнил Рудольф, отламывая картошку. — Единственный, кого ты почти переехал — это лось. Герман и Адольф улыбнулись. Севшая напротив мать удивленно вскинула брови. Эхт, цокнув языком, незаметно для всех пнул Вельда по ноге и пустился в долгие объяснения. — То есть Вы его от пожара спасли? — вскликнула Марта, в ужасе поглядывая на сына. — Ты чуть не сгорел? И даже не… — Она не закончила, начав с какой-то потаенной резкостью тыкать вилкой в клопсы. — Не сгорел же. — Себастьян закатил глаза, чуть вздрагивая от опустившейся на колено руки. — А вот утонуть мог. Пришлось рассказать и об этом. Дед спокойно слушал, изредка кивая, хмыкая или хмурясь, а вот Марта то и дело всплескивала руками и прерывала монолог для очередных нравоучений. Если бы не Вельд с Адольфом, подумал Эхт, давно бы уже гаркнул что-нибудь в ответ. — Вы всегда жили в этом… — Марта, повернув голову к Рудольфу, чуть заметно напряглась, чтобы правильно выговорить сложное для нее название, — Драйтештадте? — Нет, с десять лет назад жил в Берлине. Пришлось переехать, как… — Вельд мельком взглянул на Адольфа, оглаживая ногтем поблескивающий ободок чашки. — Решили, что свежий воздух будет полезен для ребенка? — подперев подбородок кулаком, с улыбкой вклинился Герман. — Столица к тому времени была уже не по карману. — Рудольф ответил ему тем же, ненадолго касаясь побаливающей после короткого сна в неправильной позе шее. — Разве пилотам так мало платят? — удивилась Марта. — Платят достаточно, чтобы купить дом, недостающую мебель с техникой и несколько лет благополучно растить ребенка, но все имеет свойство заканчиваться. К тому же половину накоплений пришлось отдать. — Вельд замолчал, но по затянувшейся тишине быстро понял, что от него ждут продолжения. — Моя мама заболела, нужны были деньги на лечение. В этот раз пауза стала скорее неловкой. Себастьян под столом сплелся пальцами с Рудольфом, будто стараясь бессловесно поддержать. Он сам узнал не так давно и прекрасно помнил, как у вечно спокойного лицом Вельда слезы на глаза наворачивались, когда он об этом рассказывал. Ситуацию спас Адольф, поспешив перевести тему на недавно прочтенную книгу. Первая часть ужина была съедена. Голод унялся, и теперь не приходилось отвлекаться на постоянную боль в животе. Себастьян чуть расслабился и пристрастился к чаю - в ход пошла третья порция. — Куда вы едете после? — спросил у Вельда Герман, выставляя на стол штоллен. Марта тем временем ушла относить еду в гостиную, чему Себастьян был несказанно рад и не собирался этого скрывать. — К Вашим родителям? — Нет, — Рудольф тихо кашлянул, тут же утирая рот костяшкой указательного пальца, — для поездки к ним нужно нечто посерьезней машины. — Он ненадолго затих, буравя взглядом скатерть, и в конце концов отрешенно кивнул сам себе, чуть крепче обычного стискивая руку Эхта. — Скажем, нынешней медицине не все подвластно. — Соболезную, — понимающе покачал головой Герман, усаживаясь обратно. После короткой паузы он обратился уже к Себастьяну: — Я совсем ослеп, или это ты поседел? Себастьян мимолетно коснулся волос, в недоумении округляя глаза. А потом дошло. Точно, краска с Хэллоуина вымылась самым отвратительным образом, и теперь с затылка его можно принять за старика. Это тоже пришлось объяснять. Так, пока матери не было, Эхт и забыл, где находится. Казалось, что это именно дедушка просто заглянул на праздники, как обычно это делается в нормальных семьях, а не они ехали сюда через всю Германию почти восемь часов. И иллюзия эта разрушилась, когда злосчастная половица в который раз скрипнула. Себастьян сам не понимал, почему злится. Впервые в жизни он не слышал упреков в этом доме так долго, не скитался по всем углам, как делал это после того дня, не занимал себя бессмысленным разглядыванием стены или пола. Сейчас он ничем не отличался от любого другого сына, приехавшего к родителям на Рождество. И все-таки на душе было неспокойно. Эхт все ждал подвоха, какой-нибудь подколки в свою сторону, чего угодно, способного вывести его из равновесия. А потому, будто сгруппировавшийся перед нападением боец, напрягался при любых звуках чужого голоса. Время близилось к позднему вечеру. С матерью наверняка выдастся поговорить только завтра — уже сейчас она выглядела уставшей, осунувшейся, да и Себастьян не горел желанием портить себе едва поднявшееся настроение. Он молча помогал вымыть посуду, пока дедушка болтал с Адольфом на его любимую тему, а Рудольф, получив из широкого кармана пиджака ключи, ходил за оставленными в машине продуктами. Только сейчас, наевшись, Эхт осознал, насколько устал после такой долгой поездки. Голову будто наполнили ватой, а глаза то и дело сами собой закрывались на несколько секунд. Тепло окончательно его разморило. Герман пообещал приглядеть за Адольфом и отправить его спать, как станет совсем поздно, и Себастьян, что-то проворчав матери на прощание, со спокойной душой поднялся в спальню. Здесь было чуть прохладней, нежели на первом этаже — не хватало камина. Ко всему прочему пошел снег, разросшийся до самой настоящей метели. Редко когда погода портилась так сильно. Эхт, хмурясь, уперся руками в подоконник, разглядывая крупные снежинки, липнущие к стеклу и отливу. Наутро наверняка будут гигантские сугробы. Как бы Адольфу не пришло в голову поиграть в снежки… Морозить задницу Себастьяну совершенно не хотелось. Сбоку отворилась дверь. По стене ненадолго скользнул свет коридорной лампы. Макушку щекотнуло чужое горячее дыхание. Вокруг талии обвились мускулистые руки. — Йоханнес, значит? — прошептал в самое ухо Рудольф, поддевая застежку жилета. — Прекрати, — фыркнул Эхт, из-под опущенных ресниц глядя на собственные руки. — Он был красивый? — Первые поцелуи пришлись за ухо, медленно спускаясь к жесткому вороту. — Ему было одиннадцать, Руди. И мне тоже. Я имя-то его с трудом вспомнил. — Мне так не показалось. — Голос Вельда сделался почти бархатным. Короткий, несильный укус чуть ниже мочки. Самая верхняя пуговица поддалась слишком быстро, еще больше оголяя шею. Себастьян резко втянул носом воздух, слабо, скорее для вида сопротивляясь. — Сам же говорил, что кровать скрипит, — зашипел он. — А кто сказал, что нужна именно кровать? — вздернув брови, усмехнулся Рудольф, мягко разворачивая Эхта к себе лицом. — Стена или тахта тебя не устроят? — Меня устроит только здоровый сон. — Поясница прижалась к подоконнику. Рубашку рывками выпростали из-под ремня, задрали, поначалу не озаботившись расстегиванием пуговиц. Теплые ладони огладили впалый живот, скользнули вверх по груди. — Правда, перестань. Себастьян нахмурился, беря хозяйствующие по телу руку за запястья и чувствуя, как ускоряется сердцебиение. Вельд только с усмешкой покачал головой, вжимаясь между чужих ног коленом. Эхт мелко задрожал, ослабляя хватку. Такого простого действия с лихвой хватило, чтобы он окончательно перестал брыкаться. Рудольф притянул его ближе, сдергивая осточертевший жилет и расправляясь с последними пуговицами. Рубашка поползла вниз, бесполезной тряпкой застряв где-то у локтей. Губы поочередно прижались к подбородку, подрагивающему кадыку, острым ключицам, пока руки подцепляли бляху ремня. — У тебя красивые плечи, — выдохнул Вельд, оглаживая краснеющую свежую отметину на шее кончиком носа. Вместо ответа Себастьян утянул его в очередной поцелуй, дергая собственные брюки вниз. Короткие ногти шарящей по спине руки впились в кожу до острого жжения. Разум окончательно помутился. Захотелось всего и сразу. — Только давай тише, — спохватился Эхт, позволяя уронить себя на постель, — тут очень сильная слышимость. Будто в подтверждение его словам, на первом этаже что-то упало, и звук был такой, точно это случилось прямо под ухом. Себастьян показательно развел руками и тут же приподнялся на локтях, обвивая ногами талию нависшего сверху Рудольфа. — Из нас двоих просить об этом нужно именно тебя, — с едва видной во тьме усмешкой произнес он, и Эхт несильно пихнул его в плечо. — Ладно, я учту, только не дерись.