Полиэтилен

      Рюджи смотрит на то, как эта мразь подходит и готовит чужие руки для его кончины. Камошида хуже любого мужика, потому что выбирает всегда манипуляции, когда дело касается чего-то гадкого. Рюджи смотрит на сталь, и ждёт своего последнего падения, как новенький окликает этого пидора. Впервые в жизни на его языке вертятся слова матери «Ты слишком, блин, добрый для своего же блага», потому что этот идиот лишь приблизил свою смерть. Только внезапно запоздало перед ним тормозит бог из машины. Но Рюджи в это не верит, потому что всё остальное — тюрьмы, стража, крики и говорящий котомонстр похожи больше на трипы из сейнена, а не реальность. Когда Рен оказывается первым, кто не обратил внимание на репутацию, цепью давящей на его шею, Рюджи всё ещё не может в это поверить. Когда его с головой окунают в предыдущий год, он окончательно убеждается в реальности происходящего. Злость, горький привкус отчаяния и неизбежности. Нога ноет и эта мерзкая улыбка, становящаяся шире от его агонии. «Почему бы её не стереть к херам?» — кричат два голоса в его голове: свой и чужой, который давит на виски и заставляет пылать. Когда Капитан Кидд возникает у него позади Рюджи перестаёт воспринимать всё как сон, и ему впервые кажется, что судьба перестала стоять к нему жопой. Когда ты падаешь, ты по сути достигаешь новой вершины, пусть все и думают, что ты обосрался. Рюджи чувствует на себе несколько восхищённых взглядов, отчего остатки рефлексивной эйфории щекочут его нервы. Он будто снова на треке и впервые оторвал свои бутсы от земли.

***

— То есть, ты, блядь, защитил её, а этот мудак прессанул и… Это ж сколько дерьма… — Рюджи скрипит зубами и не даёт себе закончить. Хозяин лавки хмурится, а рамен слишком размаривает, чтобы иметь энергию на злые монологи. — Ты первый, кто сказал мне это. — Рен усмехается, вот только эта усмешка горькая, — Дома никто не верил, так что я перестал разбрасываться подробностями. — Серьёзно?! Неужели родители тебя не… — Ну, а как ты думаешь, почему я здесь под временным попечительством? Рюджи закусывает губу. Его мать стояла с ним до конца и продолжала ему верить даже сквозь густую дрисню разочарования. — Как думаешь, если эта штука с Дворцами окажется полезной, мы сможем найти этого говнюка? — Если б я знал, кто это. В суде от меня утаили всю информацию о потерпевшем. Мы пытались что-то сделать, но в итоге это ничего не дало. Думаю, это какая-то большая шишка, раз всё так сложилось. — Неважно. Мы найдём этого ублюдка. Я тебе обещаю. Рен смотрит на него взглядом ребёнка, впервые попавшего в Диснейленд. Потом он улыбается так, что Рюджи замирает. — Спасибо, — говорит Рен, и слово это весит неожиданно много. Рюджи на секунду вспоминает, как бежал с другими на отборочные для марафона. Мгновение пропадает, когда перед глазами появляется чужая, ещё полная плошка. — Я не понял, чё это? — Рюджи тянется за имбирём, — Ешь-ешь-ешь, такое чудо стынет. — Э?.. — выдает Рен, отчего количество имбиря лишь растёт. Рюджи ржёт и только продолжает его подкидывать, пока Рен в панике не просит его остановиться. Рюджи считает, что это первый хороший вечер из многих за последние полгода. Рен в корне отличается от него — он обязательный, он расписывает день под завязку, даже не из-за дебильных требований приставов, он выглядит как те немногие абитуриенты Токийского, ликующие при виде списка зачисленных студентов. Рен выглядит так, как человек, у которого есть будущее, вот только они оба его потеряли. Но если искателей двое, то что-то потерянное наверняка можно будет найти вновь. Когда они выходят из раменной, Рюджи ведёт их на станцию. Рен всё ещё не теряет своего потерянного вида: людей много, все протискиваются друг между другом словно ниндзя, а токийское метро страдает вздутием кишечника. Найдя переулок у входа на станцию, Рюджи прощается: — С Камошидой надо разобраться. Ты со мной? Рен кивает ему в ответ. В его глазах то же отчаяние, но оно горит так, что просачивается сквозь линзы очков. Рюджи застывает на мгновение, потом посмеивается и уже заносит руку, чтобы обнять, но тут же себя одёргивает. Борьба начинается и он впервые чувствует себя живым.

***

Никто не говорил, что борьба будет лёгкой и Рюджи убеждается в этом, когда слышит лепет от волейболистов. Они щебечут оправдания как мантру, заговаривая себя, будто бы поверить в это дерьмо будет легче. Он видит в них зашуганных членов своей команды и от вида их ему хочется разнести к чертям эту академию. Кулак болит от слишком частых ударов по балке. Он бьёт, чтобы не кричать. Кричать бесполезно, потому что крик вызывает лишь страх и ещё пару десятков дисциплинарных взысканий. Кричать бесполезно, потому что боль в бедре не может смягчиться. Это всё не вернёт ему потерянного будущего. Когда он заносит руку в очередной раз, Рен её перехватывает. Весь его вид невозмутим, только костяшки белые, а губы поджаты. Рюджи даже не надо знать, что находится за бликами линз очков. — Что вы задумали? — говорит Анн, отчего он вздрагивает. В её взгляде злость и странная усталость. У матери когда-то был такой же. — Не твоё дело, — Рюджи подходит к ней, закрывая Рена. — Не пытайтесь копать под Камошиду: у вас ничего не получится. — Будто без тебя не знали, — бормочет он, — Это всё? Возвращайся обратно к этому пидору, он тебя наверняка заждался. Анн смотрит на него оскорблённо. Ну, а что она ещё от него ждала? Любви и понимания? Его на это не хватит. — Скотина, — бросает Анн и уходит. — Чё? — Зачем ты так с ней? — Как ещё с собачкой Камошиды? — Ой ли? Доказательств того, что она ему помогает нет. А вот того, что она беспокоится о нас — вполне. — Я знаю. Просто… — Рюджи знает ответ, но не говорит ему. — Пошли в раздевалку. Когда к ним на стол приземляется говорящий кошак и говорит, что этот дерьмовый замок может заставить Камошиду ответить за свои грехи, Рюджи хочется ржать. Ржать, потому что он отказывается от этой задумки, так как своими руками делать из человека овоща совсем не хочется. Потому что так чем он будет лучше тех же скотин, раз за разом переламывавших ему кости.

***

Рюджи замирал три раза в своей жизни. Когда обжёгся маслом так, что сошла кожа, когда отец разбил голову матери бутылкой и когда боль от перелома чуть его не ослепила. Четвёртый — пиздец какое совпадение — когда Шихо летела с крыши. Вспомнилось, как она убеждала Анн поделиться с ним деньгами на проезд. Как они вместе потом тусили после школы просто потому что больше нечем было заняться. Вспомнилось, как после первого года учёбы в Шюджин он перестал её узнавать. Пятый раз — она на носилках. Она жива, она что-то тихо говорит Анн и та удивленно выдаёт имя этого ублюдка. Скорбящей и хрюкающей со смеху толпы больше не слышно, Рюджи слышит только скрип подошв своих кед и тяжесть своего дыхания. Когда он видит эту рожу, он издаёт такой рёв, который не издавал даже в адрес горе-папаши. Просто эта абсолютно трезвая рожа улыбается и хуярит обвинение за обвинением. Он сдаёт Мишиму, на котором живого места нет, и продолжает, блядь, ухмыляться, как сальные рожи в фильме про тот Цирк Бабочки. Крика мало, крика так катастрофически не хватает, что он замахивается саднящим кулаком. Который Рен снова перехватывает. — Какого хера? — Не ведись, — говорит Рен громко и жёстко. Рюджи подчиняется и даже не реагирует на комментарии Камошиды.

***

— Мона, выкладывай давай. Как вырвать сердце этого ублюдка? — Для начала надо найти его. Для этого нужно исследовать Дворец, причём, максимально скрытно. Значит, не прыгать перед ним и не пытаться отвесить ему люлей, как ты это любишь. — Хорошо. Пойдём. Анн снова лезет к ним и на этот раз собирается помочь. Он шлёт её куда подальше, но на этот раз не из-за злости, а исключительной жалости. — Рен. Рен поворачивается к нему и слегка кивает. — Спасибо. Ты прям мой якорь, чел, всегда держишь и не даёшь поплыть, — Рюджи посмеивается, будто он чуть не наступил в лужу, а не почти херакнул по тем же граблям. — Кто-то должен. — Сорян. — Я не сказал, что это плохо. Это вдохновляет. — говорит Рен, отчего Рюджи воротит. Одновременно ему так радостно, что он не может не расплыться в улыбке. — Хватит мне жопу лизать, пошли, — почёсывает затылок Рюджи, — Завтра у нас большой день.