Полиэтилен

      Когда они бегут в следующий раз, его встречают внизу знакомые лица. Такеши и Накаока смотрят на него с яростью, которая ему так знакома. Когда они начинают её испускать, Рюджи не думает, он просто хочет вмазать. Хочет, потому что сам слишком долго пялился на своё отражение и говорил точно такие же слова. Врезать, потому что только это помогает одержать победу над собственным бессилием, а вкус победы так легко потерять.       Рен снова его останавливает и снова Рюджи ему подчиняется. Подчиняется, потому что знает, что он прав. Знает, что тот ему зла не желает.       Они молча идут в раздевалку и молча выходят к воротам школы. Рюджи чувствует груз на своей грудной клетке, огонь на своих щеках и начинает разговор сам: — Знаешь, зря я так с ними. Бег, хоть и одиночный спорт, но мы были командой. Думали, может, студентами покорим Хаконе. Я даже не думал об этом, когда шёл с ним разбираться. — И ты себя ещё в этом винить будешь? — говорит Рен, и Рюджи впервые видит, как у того глаза лезут на лоб. Он отворачивается и идёт дальше в переулок. — Они тоже терпели. Да, было херово мне, но не меня одного он доставал. — Рюджи, он практически признался, что ты был его главной целью. Я не буду отрицать, что ты тот ещё сорвиголова, но… — Рен подбегает к нему смотрит на него с таким пониманием и жалостью, что Рюджи не знает, что ему сделать от этого взгляда — убежать, или зайтись в раздражённом крике. — Ты не можешь нести на себе этот груз. — Ты ж знаешь, я не такой. Да и кто бы говорил, лидер. — Мы команда. Мы работаем вместе и это включает взаимопонимание. Почему они не могут тебя понять? — Если бы я был тем, кто пришил тебе обвинение, ты бы попытался меня понять? Для них я такой же уёбок. — Это не так. — Ха, почему? — Потому что ты гораздо более эмпатичен и добр, чем отдаёшь себе отчёт, — говорит Рен и когда Рюджи смотрит на него, его глаза слепнут от заходящего над крышами многоэтажек солнца. Последний раз он видел закат здесь, когда возвращался с очередной тренировки, вот только теперь вместо разговоров и жалобных вздохов звенит тишина. Рен оглядывается и смеётся. — Правда слепит. — Заткнись и пошли уже. — Видишь, я всегда прав.

***

      Мементос напоминает ему о Драконьем Квесте*, где ты бродил по просторным коридорам, убивая всякую попадавшуюся на дороге шваль. Разве что в отличие от старых рпг с его уже дохлой первой плойкой, у них есть огромная роскошь в лице Моны, превращающегося в автобус. Череп вспоминает, что в старом мультфильме Тоторо был кот-автобус, и подмечание этого факта заставляет Мону заходиться в очередной истеричной тираде, вовсе не доказывающей обратного.       И вся эта новая рутина несёт заставляет Рюджи сиять улыбкой прямиком с томов сёнен-манги, собирающих пыль у него в комнате. Он слышит свист ветра в ушах, он видит новую финишную ленту, однако, в этот раз её разрывают с ним не мысленные проекции его товарищей, а вполне бегущие с ним напарники. Его спина распрямляется и ему впервые не хочется уйти в глубину школьных углов, ему хочется выть от радости и плакать от счастья, потому что именно этого он так ждал.       Рюджи запоминает типы Теней, как заставлять их врасплох и не давать убегать. Анн сжигает замедленные цели, ослабляет их или заменяет хрупкого Мону, который падает от любой молнии. Рен ведёт с Тенями переговоры и выбивает даже больше, чем каждый из них — деньги, предметы, а самое главное — новые ресурсы. Маски меняются одна за другой и Рюджи думают, не создают ли все эти обязанности и детали пороховую бочку в голове Рена.       Рен всегда держит себя в руках, но эти руки часто сжимаются в кулаки, которые вонзают кинжал в чужие произведения их больного подсознания. А ещё перебирают в руках держатель для школьной карты, вертят ручки, каждый раз, когда кто-то задаёт вопрос, но вопрос глубокий и, скорее всего, нежеланный. Рюджи понимает, что столько всего не знает о Рене, отчего чувствует камень у себя на спине.

***

— Как же меня бесит эта патлатая бестия. Даже с похода в сральник не отпустило. — Подожди, то есть, ты, чтобы выпустить злость, просто агрессивно срёшь? Я правильно понял? — Рен улыбается, сверкая линзами своих очков, чем вызывает желание разбить их к херам. — Да иди ты со своим «агрессивно срёшь»! Давай лучше куда-нибудь слиняем потом, а то как-то совсем херово. — Да, слинять надо, — сказала подошедшая к ним Анн. — Как насчёт того, чтобы сгонять в Дестинилэнд, а потом за блинчиками? — Я бы не отказался от сладких блинчиков. — Здесь кто-то говорил о блинчиках? — говорит появившийся из-за угла Акечи и Рюджи, насупившись, глядит на него. В накрахмаленной рубашке, отглаженных брюках и пиджаке, единственное, что он не может понять, какого хера он ходит с таким бардаком на голове. Что-то явно не вяжется, и кожаные перчатки вместе с именным кейсом только больше источают аромат душнилы. Рюджи передёргивает тогда, когда Рен говорит, что ему хотелось бы побольше о нём узнать. — Чувак, он же мудак — за версту чую. — Он детектив и, возможно, ему поручат решать наше дело, — Рюджи хочет воскликнуть, но Рен тут же дополняет, — Ты думаешь, будто нашими целями не станут чиновники, а за расправой не придут их дружки? Так вот, в таком случае, лучше держать своих врагов ближе всего.

***

      Юске Китагава представляется Рюджи вовсе не молодым гением изобразительного искусства, а скорее главным извращенцем последнего. То, как он познакомился с ними, то, как он домогался до Анн ни капли не пробуждают к нему хрупкого сочувствия, отчего Рюджи нехило удивляется, не найдя в Мета-навигаторе дворца парня. Казалось бы, раз такой как Мадараме, имеет внутренний бардак в их долбанутом мирке, то мог бы иметь и Юске. Но когда его затаскивают туда, он вспоминает то, как Анн выгораживала Камошиду. Он вспоминает то, как проглатывал слёзы каждое утро после очередной пьянки их уже ни на что не годного отца и говорил матери, что всё нормально. Когда Юске рассказывает свою историю, Рюджи не перебивает, он слушает, и от услышанного хочется вернуться в этот золотой сад и отвесить этой Тени. Только он понимает, что это ничего не решит.

***

— Мне никогда раньше не дарили ничего на память, — Рен держит в руках медную тарелку с гипсовым раменом так, будто ему вручили сокровище. Рюджи хочет усмехнуться, но вместо этого спрашивает: — Разве такое не часто происходит? Например, друзья что-то дарят. — Вряд ли я могу называть тех людей друзьями, — Рен пальцами обводит ободок тарелки и отводит взгляд. Рюджи хочет взглянуть этим ублюдкам в глаза. — Никто со мной после обвинений не разговаривал. — Ну и дебилы гребанные. Как можно было тебя кинуть в такой-то ситуации? — Спасибо, Рюджи, — Рен улыбается и кладет «рамен» в пакет, — Но ты должен понять, что им было что терять. — Как ты там говорил? «Разве ты виноватый»? Так чего и они чушь мелят? — Это другое. Я себя виноватым не считаю. Только мудака, который повесил на меня это дело. Звук разрывающегося картона, и Рюджи видит, как пальцы Рена пробили пакет. — Эй, у меня где-то был пластиковый, — говорит Рюджи и вынимает у Рена из рук разорванный пакет. Тот поворачивается и смотрит в даль. Рюджи перекладывает содержимое молча.       Фонари зажигаются, вокруг стучат каблуки, стоит запах сумаха и перегара. Надо выдвигаться и не терять больше времени. Перед тем, как они расходятся на разные стороны платформы, Рюджи говорит: — Рен-Рен, — Рен молча кивает, — Если тебе одиноко, то ты всегда… — О, в Токио одиноким быть сложно. — Даже в Токио люди бывают одинокими. Я не об этом. Если будет плохо, пиши. Не тащи этот груз на себе. Рен изумляется, кивает, и Рюджи отходит на свой конец платформы. — Спасибо, Рюджи, — раздаётся в аккурат перед тем, как он заходит на поезд. Блики от белых вокзальных ламп отражаются от линз очков, но Рюджи чувствует, как на него смотрят эти почти чёрные глаза и какое тепло они пытаются передать. В этот момент ему хочется заплакать от счастья, которое ему принёс этот последний месяц. Ему впервые хочется заплакать не от безысходности.