Степень близости

«Я вообще верю в любовь к человеку. К человеку и только». О. С.

Небо в Москве алое. Улицы пахнут свежестью и мокрым асфальтом, а недосып у Серябкиной в зрачках плещется уже вторые сутки. Оля кутается в чёрный шарф рваными движениями, меланхолично игнорируя, как город замерзает в простуженном апреле. Содержимое бумажного стакана остывает по дороге от офиса до машины – бросает недопитое в урну. Ветер, не церемонясь, нагло бьёт по капроновым коленкам, и Олю трясёт. То ли от холода, то ли от недосыпа, то ли от переизбытка кофеина, то ли… Звук сообщения бьёт по вискам. Оля прыгает в автомобиль, машинально пристёгивается и устало смотрит в экран, догорающий парой строк. Буквы рассыпаются по стеклу мелким бисером, а у Серябкиной мысли катятся по салону на кофейном выдохе. Ловко приземляет смартфон на пассажирское, поправляет волосы в зеркале и заводит мотор. За окном – 2019-й.

***

Оля боится одиночества и острых углов своей полупустой квартиры. Собирает синяки на запястьях и засыпает с открытой форточкой. В очередной раз простуда крадёт голос, а лихорадка зреет в усталой улыбке. Этой зимой Серябкиной как-то по-особенному тоскливо. Будто в предчувствии чего-то или кого-то. Этой зимой всё неправильно и ложно. Этой зимой становится трудно дышать. И предчувствие не обманывает, когда в полутёмных коридорах Олимпийского Оля сталкивается с ней. Вот так вот случайно. Впервые за несколько лет. Кажется, прошла вечность – не меньше. Отголоски прошлой жизни сплетают из нервных окончаний такую недостающую все эти годы… близость. Темникова всё та же – вязкая и тёплая, а широкая улыбка и кошачий прищур в бирюзовом море – чёртов гипноз. И от такой Лены у Серябкиной вдруг сносит крышу. Воздух из лёгких выкачивает за секунды. Внизу живота плавится позабытая нежность, а сердце пробивает грудную клетку кровавыми ударами, умоляя выбраться наружу. Оля плывёт. У Лены прежний парфюм. Пудровый шлейф ядовитым змеем забивается в каждую пору и сводит с ума. Хочется падать с высоток, захлёбываясь влажным весенним воздухом, и её. Сильно. Сердце не выдерживает и вешается на рёбрах. Серябкина резко отводит взгляд и безразлично проходит мимо, тут же мысленно проклиная свою дурацкую реакцию на неё. Как же глупо, господи. Грузные облака пожирают бледное солнце. До начала концерта в Олимпийском полчаса.

***

Небо в Москве тёмно-синее с рваными полосами цвета спелой клубники. Оля не может сосредоточиться за рулём и в последний момент перестраивается, едва не пропустив нужный поворот. Слышит в спину противный звук клаксона. Матерится вслух. Москва задыхается в пробках и в выхлопных газах. Серябкина задыхается вместе с городом и нервно перелистывает радиоволны. Выключает, прислушиваясь к шуму эстакады. За окном тлеет март, а в машине душно – приоткрывает окно. Стеклянной крошкой воспоминания пульсируют под кожей. Раздирает изнутри. Через пятнадцать минут на капроновых коленях блестит прозрачная упаковка жёлтых конфет. Сладкая карамель тает на языке ядовито-жёлтым лимоном. Оля едет домой и думает о том, что весна – лучшее время, чтобы снова начать курить.

Да и повод нашёлся сам.

***

Лена заходит в квартиру в начале первого ночи. Бесшумно закрывает входную дверь и разувается у порога. Идёт в детскую. Через тонкую занавеску спящую Сашу мягко подсвечивают уличные фонари. Лена наклоняется и, придерживая рассыпающееся по острым плечам каре, аккуратно целует дочь в щёку. В тёплой гостиной горит настольная лампа. Экран белоснежного ноутбука расчерчивают графики. Письменный стол кипой бумаг завален хаотично. Подходит к столу и, устало улыбаясь, всматривается в родные глаза. Мужские руки медленно тянут на себя. – Думала, ты уже спишь, – шепчет на ухо мужу, обнимая в ответ, и скользит волосами по щеке, поудобнее устраиваясь на его коленях. От Сергеева пахнет мятной зубной пастой и гелем для душа. – Не умею отдыхать, – голос уверенный и спокойный, а в свете горящего экрана глаза цвета крепкого чёрного чая смотрят на неё с заботой. – Первый выходной за месяц. Саша уснула, сразу полез в документы и… Что-то случилось? Ты чем-то расстроена, – чайные глаза констатируют, смотря вопросительно. Лена чувствует, как волнами накатывает грусть. Крепко зажмуривается и с шумом выдыхает. Дима смотрит на неё так, будто она – самый близкий для него человек во вселенной, и Лена понимает – она гораздо ближе, когда Сергеев отогревает озябшие пальцы в своих горячих. Дима всегда читает между строк. Но сегодня Лене не хочется обнажать сердце наизнанку. Желание откапывать воспоминания в одиночестве накрывает с головой. – Просто очень устала, – врёт, специально выделяя последнее слово, чтобы хоть как-то выплыть из неуместной лжи. – Ты иди спать, а я в душ, – внимательно смотрит в чайные, а затем сухими губами на пару секунд касается щеки. Встаёт с дивана, утягивая за собой. Сергеев ставит режим ноутбука на «сон», выключает свет и идёт в спальню.

***

Лена стоит под душем уже двадцать минут и не понимает – какого хера с ней происходит. Глаза закрыты. Пульсирующие капли обжигают кожу, а от пара нечем дышать. И Темникова саму себя не узнаёт, когда по-мазохистски начинает прокручивать сегодняшнюю встречу раз за разом в голове. Медленно. Детально. Безостановочно. В фантомах замёрзших шоколадных глаз – ничего, кроме презрения и боли. И Лена понимает – заслужила. Лёгкие ноют от старых воспоминаний – чувствует себя дурой. Пытается не плакать. Сдерживается. И она не может выкинуть из головы сегодняшний день. Не может перестать думать о той том, что никогда не случится. Выключает воду и лопатками прилипает к холодному кафелю. Шумно выдыхает. Большое махровое полотенце обнимает стройное тело. Лена протирает запотевшее зеркало ладонью и всматривается в свои бирюзовые ровно минуту. А затем, выравнивая пульс, выходит из ванной комнаты.

***

Надевает пижамные штаны и безразмерную футболку. Выключает ночник. Аккуратно ложится под одеяло. Дима во сне мягко притягивает к себе. Накрывает его руку ладонью. От Сергеева по-прежнему пахнет мятной зубной пастой и гелем для душа. И Лена почему-то думает о том, что от Оли так по-родному шлейфит горько-травяным и немного сандаловым, что хочется обнимать, с нежностью зарываясь в каштановые волосы, отдающие пряным шампунем.

– Ты пахнешь корицей. – А ты – моя...

Болезненно улыбается. Понимает – невозможно. Ни сейчас, ни когда-либо. Ни в одном из существующих миров. Смакует её имя на кончике языка – отдаёт лимонной карамелью. Невыносимую грусть пополам дробит беззвучно чужим-родным именем на собственных губах. Лена закрывает глаза и, засыпая, чувствует, как внизу живота плавится позабытая нежность.

Весна – самое время научиться забывать.

На другом конце Москвы Оля не может уснуть. К обнажённому телу прилипает холод белоснежных простыней. Не греет. Гипнотизирует широкое окно, не моргая, и думает уверенно о том, что сейчас в этом же городе Лена в чьих-то объятьях счастлива без неё, и кому-то тепло везёт. Волнами накатывает грусть.

***

За окном небо ностальгически-черничное. Прозрачные облака бегут с бешеной скоростью, приближая новый день.