Степень близости

– Ты веришь? – Во что? – спрашивает Лена сонно. Они лежат под тонкой белоснежной простынёй в начале седьмого утра, опалённые солнцем, доверяющие друг другу и честные перед собой. Догорающий август путается в разбросанных по подушке тёмных прядях. Оля сбрасывает их с обнажённой спины Темниковой лёгким движением и мягко целует в плечо. Лена жмурится и, кажется, счастлива? – В то, что это никогда не закончится, – Серябкина переходит на шёпот. – И в то, что бывает так хорошо без особых на то причин, – улыбается невесомо. – Не хочу думать о том, что будет, – голос звучит хрипло. – Живём сейчас, – переворачивается на спину. – И не смотри на меня так. – Я всегда буду на тебя так смотреть, – в чайных напротив нежность и доверие сплетают нежно-розовые бутоны. – Откуда такая уверенность? – А разве может быть по-другому? – лицо заливает румянец. Лена смотрит в глаза открыто и прямо, а через пару секунд целует. У Темниковой губы тёплые и сухие, а тонкие пальцы на острых скулах смотрятся так гармонично, что Оля готова буквально выгравировать её имя тонким шрифтом у себя под кожей. Когда Лена целует так, Олю накрывает с головой. – Эфир через три часа, а нам ещё собираться и ехать по пробкам, – Серябкина отрывается первой. Смотрит в её лазурные, не моргая. И через мгновение смущается. Там сегодня отражается счастье. Там сегодня отражается она и их настоящее. Когда Лена видит Олю такой – принадлежащую только ей и в растянутой длинной футболке на голое тело, кажется, она готова забыть, что грёбаный эфир через два часа пятьдесят девять минут. – Полетели в Париж на выходные? – Оля смотрит с трепетом, а у Лены внизу живота болезненно поднывает. – Опять? – Я просто хочу туда, где будем только мы, – смотрит на неё ребёнком. – Тебе меня всегда мало, – констатирует Лена, аккуратно заправляет влажную прядь Серябкиной за ухо. – Знаешь ведь ответ, – шепчет прямо в губы. Она умеет долго и болезненно сводить с ума. В этом отрезке памяти Оля абсолютно счастлива.

***

Воспоминания… Воспоминания расплываются по комнате вместе с новым днём, смешиваются с пряным ароматом геля для душа. И Оля почти ненавидит это утро, которое бесцеремонно вгрызается в нервные окончания головной болью, и себя ненавидит, кажется, тоже за то, что опаздывает. Только ли за это? Проспала. Такое с Олей не случалось с две тысячи ч… – Чёрт, – содержимое сковородки плюётся раскалённым маслом и обжигает кожу. Серябкину бесит. Бесит пригоревший завтрак, мигрень и собственная реакция на собственные чувства, которые теплятся где-то между рёбер и живут будто отдельно от неё. Живут в воспоминаниях, где поцелуи в просторной двушке всё ещё терпкие и настоящие. Сковородка с грохотом летит в раковину. Приятного аппетита, блять. Ольга накидывает пальто и выходит из квартиры. Пальто априори должно скрыть плачущее сердце. Или нет. Ведь это уже не важно. От сердца давным-давно ничего не осталось.

***

Оля сильно не удивляется, когда видит в списке приглашённых её и отвечает одобрительно. Ну, не вечность же бегать друг от друга, ей богу. Вы не подростки. Вы просто в прошлой жизни проросли друг в друге и теперь совсем не болит. От слова совсем, конечно. Вечерняя Москва. Открытие ресторана. Толпа журналистов и поющие селебы. Два трека под пре-рекорд. По стандарту и вполне ожидаемо. Только уверяя себя, что ей всё равно и ровно, Оля покупает неприлично дорогой костюм и идеально подходящие к нему туфли, чтобы через день увидеть Лену неприлично счастливой до мышечных спазмов; Лену, которая сплетает ладонь с ладонью мужа; Лену, которая что-то шепчет ему на ухо. Клас-си-ка. Ёбанная классика. В идеальной картинке идеальных их Серябкина едва успевает дышать. Вгляды встречаются. Оле со сцены сквозняком перемалывает рёбра до состояния пудры. - видишь? в моих глазах блядское безразличие. - твои глаза пусты, а улыбка фальшью приклеена к лицу. пус-тыш-ка. Лена глушит жар в груди минеральной без газа. Выглядит безупречно. Смотрит уверенно и прямо. Взглядом скользит по голым ключицам, ярко-алым губам и снова в глаза заглядывает. Оля кажется ей эфемерной, тонкой, какой-то до боли родной и... У Димы такси в аэропорт и тёплые руки. Лена растворяется в полумраке, всё ещё сплетая пальцы с его. Если чувствовать боль долго, привыкаешь, будто так всегда и было. Оле на мгновение кажется, что звук становится тише, а удары сердца громче. Там, в толпе и шуме, Темникова оборачивается и сетчаткой фотографирует когда-то любимый взгляд. Если любить кого-то до разрыва сердца, что останется после? Грёбаное ни-че-го и кровавые ошмётки, пустой взгляд и пустота между сердцем и лёгкими. Оле на мгновение кажется, что Лена смотрит на неё той-Леной-из-прошлого, которого как будто бы и не было. Фальшивая улыбка режет скулы. Оля допевает трек. Лена выходит из ресторана. В её руке рука мужа. Тепло.

***

Темникова курит интимно-нежно, в тени, прилипая обнажёнными лопатками к кирпичной стене. Она сегодня девочка-девочка, как любит Дима: элегантное чёрное платье до колен и босоножки. Оля выходит на крышу. Взглядом упирается в знакомый профиль. Дышит. Доступ кислорода временно приостановлен. Железная дверь бьёт оглушительно, сотрясая влажный после дождя воздух. Чёрт. – Поздравляю, это очень хороший модный трек, – кажется, она не слышала тембр Темниковой, обращённой к ней, хуеву тучу лет. Голос Лены спокойный, виснет на рёбрах и стекает медленно ядовитой патокой. Стоит перед ней до тошноты правильная – с идеальным маникюром, каре и кольцом на безымянном. Только сигарета, зажатая в тонких пальцах, выбивается из ряда. – Курить уже не модно, знаешь? – Оле самой не верится, что они разговаривают. Вот так просто. Будто годы молчания перемотаны обратно. – Как и посвящать песни бывшим? – из накрашенных нюдом губ слова бьются пощёчинами. Оля едва не давится воздухом. Захлёбывается. Едва успевает подумать: «Откуда столько смелости берётся?», как новая порция слов забивается в каждую пору иглами. – Париж всё так же прекрасен? – не нарушая зрительного контакта, аккуратно тушит сигарету о кирпичную стену, смахивает с крыши. – Я бы не посмела, после того, что… Я не летаю туда больше. – Ты счастлива с ним? Она умеет долго и болезненно сводить с ума. Оле хочется кричать, срывая голос, но вместо этого лишь позволяет себе смотреть – впиваться взглядом и не понимать, что всё происходящее – реально. Смотреть и собирать по пикселям их прошлое и нечто большее (зачёркнуто), которое всё ещё живёт (зачёркнуто) и любит (?) – зачёркнуто три раза. Темникова – сука непотопляемая, сумасшедше-красивая, острая и открытая. И от комбинации этих слов Оле хочется плакать. В карих закипает шоколад, в карих плавится та её-Оля, которая похоронена под откровенными концертными нарядами и плотным макияжем. В карих – зачем-ты-так-посыл, несмелые поцелуи, робкие признания, слишком личные разговоры при свете опаляющих подушку фонарей. И Лене больно физически, кажется, впервые по-настоящему за столько лет. Иногда бывает больно, иногда не сразу. Темникова остаётся на крыше в одиночестве. Железная дверь оглушающе бьёт по вискам. Новая сигарета зажимается нюдовыми губами крепко. Щипет в синих глазах, и лёгкие ноют. Весна. Но холод столичного ветра всё ещё заставляет в этом сомневаться.