Питерская Золушка

      Чем явственнее чувствуется приближение морозной зимы, тем быстрее солнышко закатывается за горизонт, погружая всё в непроглядный мрак. Зима и ночь — две подружки, которые одна без другой плохо существуют. Их союз уже стал абсурдно нерушимым. Столбики термометров накануне опускаются уже почти до нуля, поэтому Шастун выглядывает на улицу из окна автомобиля и замечает, как на границе между серыми тучами и чистым голубым небом на западе начинает теплеть оранжевая полоска. Она становится всё шире и ярче, вытесняя хмурые облака к востоку, а потом, также быстро как появилась, начинает исчезать, оставляя город без последнего источника света. Луну за тучами не видно, поэтому сумерки в культурной столице походят на кромешную ночь, разбавленную огнями вывесок и уличных фонарей.       Антон чувствует себя очень странно, находясь в салоне машины чужого человека, но старается не подавать тому вида. Он сидит на заднем сидении, уперевшись лбом в холодное оконное стекло, и просто пытается смотреть на улицу, не выдавая в себе чудовищного волнения. Серёжа старается не отвлекаться от дороги, прекрасно осознавая, что Шастун не хочет заводить разговор. Матвиенко не навязывается. Он просто не отрывает взгляда от дороги и изредка переключает кнопку перемотки аудио на магнитоле. Антон вынужден признать, что у Серёжи недурной вкус в музыке. Когда звучат первые аккорды «It's my life» Шаст даже начинает отбивать бит ногой и почти про себя подпевать, но и это не скрывается от прозорливого слуха Матвиенко.       Серёжа на самом деле не предполагал, что его давний друг может быть «по мальчикам», но его отношение к Арсению это никак не меняет. Если Попов счастлив в обществе этого долговязого паренька, то Матвиенко не против. Зелёный свет и всё такое. Единственное, чего опасается Серёжа, — это то, что Антон может сделать Арсу так же больно, как это сделала Алёна. Именно Матвиенко был той опорой, которую находил Попов во время разрыва отношений с бывшей женой. Серёжа видел всё: как Арсений напивался в сопли; начал рьяно курить; уходил в работу с головой, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру; терялся в собственных мыслях, как душевнобольной. Летали, знаем. Повторять такой опыт Матвиенко явно не намерен.       Они едут в неизвестном для Антона направлении около получаса, по окончании которых Шаст почти успевает вздремнуть. Холод стекла нисколечко не мешает парню. Но стоит Серёже нажать на тормоз, остановив машину, то чуткий сон Шастуна прерывается, и он с рваным вдохом просыпается. Парень хмурится, облизывая пересохшие губы, и пытается рассмотреть пейзаж за окном, но в его замешательство вмешивается обернувшийся к заднему сиденью Матвиенко.       — Антон, можно тебя спросить? — вежливо интересуется мужчина, смотря на озадаченного Шаста. — Мне чисто для себя. Чтобы поспокойнее было.       — Ну… да? — неуверенно отвечает парень, застёгивая куртку.       — Тебе же нравится Арс? — Антон поразмыслив кивает. — Пожалуйста, не разбивай ему сердце. Он ещё с прошлого раза его по кусочкам не собрал.       Шастун вновь хмурится, но, заглянув прямо внутрь карих глаз собеседника, уверенно отвечает, не оставив и шанса на двоемыслие:       — Не буду.       Может быть это и легкомысленно, но Серёже становится спокойнее на душе. Ну нельзя врать, глядя прямо в глаза. Он выдыхает, разворачивается к рулю и откидывается на спинку сиденья.       — Наше совместное времяпрепровождение подошло к концу, — заключает Матвиенко, разблокировывая двери автомобиля. — Он уже ждёт тебя.       Антон слегка волнуется, если быть честным. Руки подрагивают и потеют, по ощущениям возвращая его в среднюю школу. Но Шаст уже полгода, как потерял статус школьника, поэтому, собравшись духом, открывает дверь и смело ступает на мокрый асфальт. Вечерняя перемена температуры резко ощущается неприятной дрожью по спине, но парень посильнее закутывается в куртку и надевает шапку, выуженную из рюкзака.       Когда парень поднимает глаза, то обнаруживает, что стоит прямо напротив внушительного здания с большими величественными белыми, как снег, колоннами. Он оборачивается к машине, но Серёня лишь показывает два больших пальца вверх, солнечно улыбается и выруливает с парковки, оставив Антона в одиночестве. Если они ещё раз встретятся, а они встретятся, то Шастун обязательно припомнит ему этот случай, когда Матвиенко оставил его одного, озадаченного происходящим. Словно все вокруг сегодня сговорились о чём-то и решили не рассказывать это Шасту. Так себе ощущение, честно говоря. Но, за неимением другого выбора, парень поднимается по мокрым от дождя мраморным ступенькам и открывает массивную дверь со стеклянными вставками.       Прямо с порога на Антона накатывает характерный запах пыльного антиквариата. Приятный аромат. В парадной стоит интимный полумрак, который делает в помещении с высокими потолками и канделябрами уютную атмосферу. Как только Шастун перешагивает порог, он ступает на мягкую ковровую дорожку, порядком измученную временем, но опрятную. Парень стягивает с головы шапку, взлохмачивая русые волосы; снимает куртку, перекинув её через кисть; смотрит по сторонам и боязливо ступает вперёд. В здании, как успел догадаться Шаст, театра никого нет, что нагоняет чувство какой-то необъяснимой тревоги, но парень идёт по «дорожке из жёлтого кирпича» и упорно старается не оборачиваться назад, потому что его внезапно одолевают инфантильные фобии темноты и одиночества.       Когда Антон проходит непосредственно в зрительный зал, то уже жалеет о том, что доверился Позову и Матвиенко. Мало того, что они ни черта не объяснили, так ещё и оставили его в гордом одиночестве в устрашающем здании. Классные друзья, ничего не скажешь. Но стоит Антону выровняться с последним рядом кресел, то загорается один белый софит и ярко освещает середину сцены, создавая в самом зале приятный полумрак. Шастун вздрагивает и еле-еле сдерживает поток нахлынувших ругательств. Бархатный алый занавес поднят, а на заднике красуются какие-то средневековые декорации. Всё увешано лёгкими тюлями и бабочками, припорошенными сверкающими блёстками. Видимо, утром играли какую-то феерию и не убрали декорации за собой.       А потом случается то, чего так страстно желал Шастун на протяжении всей недели, начиная с самого понедельника. Из кулисы выходит высокий брюнет с чем-то бликующим в руках и широко-широко улыбается, завидев долговязый силуэт в конце зала. Походка ровная, уверенная, но в душе у Попова — американские горки.       — Арсений? — взбудораженно проговаривает Антон, бросая куртку и рюкзак на одно из ближайших кресел.       — Арсений, — подтверждает мужчина, когда Шаст резко срывается на бег и преодолевает расстояние до сцены за считанные секунды.       Парень вспархивает на подмостки словно подгоняемый невидимой силой и расплывается в самой довольной улыбке, подлетая к Попову. Но внезапно Антон останавливается в нерешительности, осознав, что не знает, на какой стадии отношений они находятся с Арсом. То ли ему стоит пожать руку, то ли загрести в искренние объятия, то ли впиться в губы горячим поцелуем. Поэтому Шаст замирает, предоставив выбор Попову. А он сканирует взгляд Тоши, улавливая в нём долю замешательства, и выставляет вперёд руку.       — Это не ваша туфелька, — игриво декламирует мужчина, показывая парню его мобильный телефон, — Золушка?       Вот и рушится барьер нерешительности. Антона пробирает дикая волна смеха, и словно по наитию он подаётся вперёд, смыкая их ладони вместе. Глаза в глаза, кожа к коже, дыхание мешается. Арсений настолько близко, что делай с ним то, что посчитаешь нужным. А Шастуну много и не надо. Он просто сильно прижимается к такому родному для него телу и обвивает его шею свободной рукой. Попов не остаётся в стороне: смыкает свои ладони на спине Шаста и утыкается лицом в ключицу, вбирая носом чужой запах. Восхитительный кофейный шлейф.       Наконец-то они встретились. И чего теперь ждать от судьбы? Случится ли взрыв огромной разрушительной силы? Разверзнется ли земля прямо под ногами? Произойдёт ли массовый теракт? Прорвётся ли озоновый слой, пропустив на Землю губительные ультрафиолетовые лучи? Нет. Просто две души наконец смогли объединиться и физически. Судя по всему, расставаться они не собираются. Каждый из них долго жил с закрытыми глазами в одиночестве. Только темнота и холодная пустота. Отсутствие реальной цели в жизни. Бессмыслица.       Но вот они нашли друг друга, и мир приобретает совершенно иные краски. Из серого превращается в радужный разноцветный. Антон слегка отстраняется от Арсения для того, чтобы заглянуть ему в глаза. Они восхитительно голубые с неуловимым небесным оттенком. Шастун искренне не понимает, как возможно подать на развод с человеком, у которого такие глаза. В них же можно смотреть вечность, залипнуть и не иметь возможности выйти из состояния транса. Так и погибнуть с дурацкой улыбкой на лице и отражением голубых омутов в сердце. Шаст не против умереть именно по этой несуразной причине.       А Попов совсем не понимает, почему застыл Шастун. Стоит, смотрит прямо вглубь души и молчит. Упивается моментом. Арсений и сам не может сопротивляться чарам влечения близости к Антону. Он смотрит на парня снизу-вверх и не знает, что им руководит, когда медленно подаётся вперёд, нежно соприкасается с носом Шаста, ощущает на коже чужое горячее дыхание и наконец дотрагивается до слегка подрагивающих губ своими. И в одно мгновение воздух вокруг словно становится разряженным. И мысли резко покидают тело, уносясь куда-то далеко-далеко. И время останавливается, прерывая все события лишь ради одного — чтобы парни смогли насладиться таким тёплым и долгожданным поцелуем.       Антон правда хочет запомнить каждую черту Арсения; отпечатать её в своих мыслях, дабы никогда не забыть, но веки самопроизвольно закрываются из-за распространяющегося по крови удовольствия. Шастун ничего не может с этим поделать — так велик соблазн. Губы Арса мягкие и ненастойчивые, скорее податливые. От них крышу сносит и пресловутые бабочки пускаются в беспорядочный пляс, щекоча органы изнутри. Блядский Попов. Волной цунами накрывает эмоции Шаста и успокаиваться не хочет. Играется. Опускает руки ниже на поясницу, крепко вцепляется в бока Антона, сминая ткань толстовки и пытается углубить поцелуй, но при этом боится и перегнуть. Отстраняется, как ему кажется, спустя вечность и утыкается своим лбом в чужой, пытаясь восстановить сбитое дыхание.       — Арсений, — первым подаёт голос Шаст, — ты — просто пиздец.       — А ты — моя Золушка, — хрипло отвечает Попов, сам усмехаясь своему высказыванию. — Кстати, я пообещал Василию Гордеевичу закрыть театр в пять, — добавляет, взглянув на часы.       — Сторожу? — Кивок. — Арс, а зачем вообще всё это? Диму подговаривать, Серёжу заставлять везти меня, декорации всякие? Могли бы просто встретиться…       — Могли бы просто встретится на протяжении всей недели, Тоша, — резонно замечает мужчина, встречая смущённую улыбку. — А так, это ты толкаешь меня на подобные поступки. — Шаст растягивает уголки губ ещё шире и чмокает мужчину куда-то в область мочки, вновь затягивая в крепкие объятия. — К тому же это было несложно: Дима и сам был рад помочь, Серёня был не против пораньше уйти с примерки костюмов, а декорации остались с утренника детской секции. Вот всё и сложилось.       Солнечная улыбка на лице Антона сменяется на слегка недовольную, но от этого не менее счастливую. Он всё ещё держит в слегка потных ладошках свой смартфон и продолжает на него пялиться, пока Арсений приводит помещение в порядок: скатывает ковровую дорожку, выключает свет, запирает дверь на замок. Шастун просто не может понять, как такая маленькая неприметная вещица смогла сделать нечто настолько глобальное — свести две нуждающиеся души вместе в столь короткий срок. Но углубляться в размышления Антон не намерен. Он просто поднимает взгляд и встречается с двумя озорными ярко-голубыми омутами, понимая, что сердце трепещет. Шастун влюблён, и глупо отрицать, что это не взаимно.       Паззл собрался, все кусочки на своих местах. Идиллия.

Каждый вечером брел по своим адресам, И прошедший день был у каждого свой. Телефонный звонок, разговор ни о чем — Поначалу все это казалось игрой ULTRAMARIN — «Питер FM»