Инсомния

«Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если ты пытаешься их отпустить, они, сделав круг, снова возвращаются к тебе, они становятся частью тебя. Или убивают тебя.» Люсьен Карр

Чонгук собирает асфальтную крошку разодранными в кровь об этот же асфальт ладонями и выступающей кровоточащей скулой, и буквально соскребает себя с земли без единого звука. Ни одного брошенного от терзающей физической боли и переполняющего спектра душащих, выжигающих изнутри чувств стона, лишь сбитое, жалостно хриплое дыхание, которое раздирает грудь изнутри почти что рваными ранами. Чонгуку всегда невыносимо тяжело дышать. В его голове хриплое дыхание походит на отчаянный, гортанный крик. Нет, думает Чонгук, мне не больно. Мне совсем не больно. — Боже, — всё, что на исходных силах может прохрипеть Чонгук, поднимая своё тело, которое сейчас, после приличного количества ударов, ощущается невыносимо тяжелым, словно груда металла. « — Я повторяю каждый чёртов день в своей голове — Убирайся. Из. Моей. Жизни. Ты выедаешь мне весь головной мозг. Я хочу избавиться от тебя. Прекрати мелькать перед моими глазами. Я ведь не устану ломать тебя.» В глазах расплываются два темных бегущих навстречу ему силуэта. Думать о том, кто это мог быть, до тошноты не хочется. Не хочется, потому что Чонгук знает. Его руки подрагивают, а плечи ломит от неистовой боли, что сцепила острыми когтями, впилась в каждую часть его тела и кормит своими щедрыми плодами — слабостью и до оцепенения отвратительным холодом по всему телу. Хочется разодрать себе грудь и раздавить ненавистно быстро бьющееся сердце, размазать по этому же асфальту. Что терять, когда ты сам буквально втоптан в землю? — Снова. Ты снова ввязался в это дерьмо, Чонгук! — озлобленно, с едва скрываемой тревогой выпаливает ещё бегущий Намджун, чьи щеки заметно покраснели то ли от быстрого бега, то ли от смешания злобы с бьющейся через край тревогой, что пульсирует в его висках. — Это сумасшествие! Это болезнь! « — Это абсурд. Убирайся!» Из-под рукавов толстовки и накинутой на нее тёмной камуфлированной ветровки Чонгук замечает намджуновы руки, сжатые в кулаки. Давай, думает Чонгук про себя, и ты имеешь на это право, Намджун. Ты-то как раз в полномочиях. — Послушай, только давай обойдемся без этих твоих нравоучений, — хрипит уже более менее появившимся голосом Чонгук со «стеклянной» головой, кое-как усевшись на асфальте, шипя от отвратительных ощущений из-за содранной кожи на всех открытых участках своего тела, которые настойчиво кровоточат. Намджун тот тип друзей, который не лелеет, который не дурманит сладкой ложью о том, что всё будет хорошо, он один из тех, кто готов выгонять пинками из своих друзей то, что может их убить. Всё дерьмо, что хоть мимолетно их трогает. Он готов сделать всё, и вся бы эта нечисть ломилась бы в своем хребту от его силы. Вся. Но только не чонгукова. Но Намджун не собирается ни читать ему свои нотации, ни, тем более, избивать. Как-нибудь в другой раз. Хотя Намджуну осточертели эти разы, которые наступают всё чаще и чаще. И каждый такой раз он уверяет и себя, и Чонгука, что ещё немного и последний больше не сможет содрать себя с грязной земли, по крайней мере полностью целым, по крайней мере без чьей-либо помощи. Но Чонгук никогда не зовёт на помощь. Только поэтому он всегда видит уже после бегущих навстречу два силуэта, в том числе разъяренного Намджуна. Только после того, как ранит лёгкие рваным дыханием, только после того, как собственное тело уже готово начать разлагаться. Только после этого. Не иначе. Ему бы бороться до конца, пока силы не иссякнут — до смерти. И этого будет недостаточно. — Чертов идиот! — шипит Намджун сквозь зубы, хватая Чонгука за воротник ветровки, буквально встряхивая его, сам же понимая, что тот сейчас не в лучшем состоянии для всего этого. Тело Чонгука лишь обессиленно ходит ходуном вместе с его головой, поднятой вверх, к Намджуну, пока последний потрясывает его за пропитанный кровью воротник и вот-вот готовый его одним рывком поднять на ослабленные трясущиеся ноги. Бей же, думает про себя Чонгук, вразуми наконец, если ты так хочешь, чего же ты ждёшь? Он опирается руками вновь об асфальт и закусывает и без того разбитую губу, через которую непрерывно сочится струйкой кровь. Ненависть. Всё, что чувствует сейчас Чонгук всем своим нутром — гремучую ненависть к самому себе и безбашенную, умоляющую на коленях, пропитанную кровью, издевательски болючую, коркой сходящую с разодранных до мяса ран любовь. Он пропитан ей насквозь и все содранные на коже раны кричат вопиюще, как сильно ненавидят и как ненормально любят того, кто каждый раз топчет Чонгука в этой земле. Кто каждый раз раздирает незажившие его раны. Но из-за чего всё это, чёрт возьми? « ...Почему я сошёл с ума? Ответь мне. Почему всё идёт по наклонной вниз, когда ты дышишь, когда я чувствую кожей твоё дыхание за несколько грёбанных километров? Ты своим дыханием вскрываешь мне вены. » А Намджун всё продолжает. Ещё чуть-чуть, меняет мысли Чонгук, ещё чуть-чуть и он успокоится. — Джун... — осторожно, словно боится сделать хуже, рука Тэхёна сзади касается плеча разгневанного парня. Тэхён стоит позади него и, сдвинув широкие брови к переносице, смотрит на буквально разодранного Чонгука, смотрит с жалостью и убить в себе это чувство жалости, он считает, уже нельзя, быть может просто-напросто незачем. Он сжимает пальцы на плече Намджуна и силой замерзшей от осеннего холода руки пытается высвободить Чонгука из хватки, — Джун, оставь его, ты сделаешь только хуже. ...Хуже? Да вы смеётесь в самом-то деле? Тэхён — ещё один защитник. Тэхён всегда тушил воспламеняющееся. Чёрт его побери.

******

— Ты собираешься это заканчивать? — как и думал Чонгук, Намджуна отпустило. Всегда через каждое «чуть-чуть» он приходит в себя и оседает самим спокойствием, которое Чонгуку сейчас столь необходимо. Самой мудростью, которая Чонгуку также требуется. — В самом деле. Это безумство. — почему, думает Намджун, эта чертовщина выпала именно тебе? ...и не говори. В сыром, промозглом гараже, куда каждый такой раз двое, Намджун и Тэхён, везли полуживого Чонгука, который уже едва ли не дышал, на намджуновой машине, сейчас, кажется, ещё холоднее, чем обычно. Серые бетонные, депрессивные стены, всегда поднятая дверь, густой слой пыли на любой поверхности этого места и всегда заглядывающий ледяной ветер. Эти самые депрессивные, скучающие стены повидали слишком много. Слишком много физической, моральной боли и слишком много накаленной до предела ненависти и слышали искаженно кричащую, вопиющую любовь. ...Были бы стены зеркалами — треснули бы, рассыпались. — В этот раз очень сильно, — тихо, почти неслышно говорит Тэхён, полностью занятый обработкой многочисленных чонгуковых ран, то ли шипящему от противной боли не просто слабому — разбитому и физически и морально Чонгуку, то ли сидящему в углу безэмоциональному Намджуну, в чьих глазах лентой «абсурд, абсурд» , а то ли и вовсе себе, — я бы даже сказал, такого никогда ещё не было, — кидая в урну очередной ватный тампон, полностью пропитанный кровью, Тэхён оборачивается к Намджуну с полной серьёзностью, — ему необходимо в больницу. Дело плохо, кажется, рёбра. Его дыхание... Чонгук в беспамятстве и голова разрывается от ноющей, тупой боли; он не слышит завязавшегося разговора о больнице между Намджуном и Тэхёном. Слышит лишь свою внутримозговую дрель и... « — Я не позволю тебе, слышишь меня, не позволю тебе втянуть меня в то, что ты выдумал, Чонгук. Я не позволю себе стать твоим. Отвратительно. Никогда. » Чонгук сейчас — истерически обнажённый. Как оголенный провод. Лёгкие словно мешок с пылью из старого пылесоса, а дрожащие руки, едва сжимающие края алюминиевого стола, на котором расположился Чонгук, вот-вот благополучно перестанут им ощущаться. Лучше бы отказало это чувство, мелькает у него в голове. Но лучше бы оно продолжало раздирать на кровяные куски. Трус, думает Чонгук, трус и грёбанный слабак. Снова, снова был под его ногами, которые лупили по ребрам крепкими носами кроссовок. Снова один на один, и снова ни одного обоснованного слова в ответ. Лишь в голове застывшее «для чего ты всё это делаешь?». Чонгук не из слабых. Тэхён считает его борцом, борцом за непозволительное, за несуществующее...за разрушительное. Чонгук против всех. Он — чёртов сбой системы, он — помутнение рассудка и без того смертельно больного человека. Он — язва на теле общества, схваченный нечто разрушительным. — ...Рёбра? - словно из столетнего сна выбивает Чонгука, он отпускает края стола и медленно проходится руками по собственным рёбрам. Так вот почему дыхание через решето, думает он и поднимает глаза на Тэхёна, — черта с два, я что, парализован? — да, думает про себя, полностью, — Больницы эти ваши, не неси чушь, Тэхён, ты же знаешь, я туда ни ногой. Мне туда нельзя. ...Потому что то, чем я болен — не лечится. Уверенный тон Чонгука трещит по швам. Вдох — рыхлое дыхание, выдох — сковывающий, спазменный кашель. И если бы на ладонях Чонгука, что зажимали рот осталась бы кровь, протекающая сквозь бледные пальцы, он бы лишь усмехнулся. — Дружище, — Намджун подходит ближе и кладет большую руку на слабое чонгуково плечо. В его глазах непозволительно опасная решительность и...самая малость страха, либо же её Чонгук путает с жалостью во взгляде. К нему, — один чертов рентген. Я в этот раз больше не ручаюсь на свою выдержку и плевать я хотел на то, что будет со мной. Не один ты против всей установки. Клянусь, узнаю, что хоть единое твоё ребро сломано — я переломаю Пак Чимину за тебя все кости. Чонгук вздрагивает и хрипит дыханием. Теперь этот хрип походит на крик не только у него в голове. Ведь дело в том, что за Пак Чимина ручается только он. « — Я должен сказать тебе, что я безвозвратно болен. — замолкает Чонгук, когда мощный удар приходится под дых, — ...тобой. — кровью неразборчиво выплёвывает окончание фразы и бессильно падает на колени перед ним.»