Инсомния

Ясный свет ванной комнаты в доме Тэхёна бьёт Чонгука по вискам. Опираясь о края раковины, сгорбясь над ней — слишком больно стоять ровно — он чувствует, как безобразно трясутся его конечности и, что ещё более безобразно и непосильно трудно, — поднять голову и взглянуть на себя. Взглянуть на своё ничтожно разбитое отражение и осознать то, что разбито не только оно, но и тот, кто в нём отражён. Готов ли он снова принять то, что уже никогда не станет легче? Что больше никогда не отпустит его властительница боль из своих когтистых рук и продолжит крутить его через свою мясорубку. Готов ли он оставаться борцом? Или наоборот: готов ли он просто сдаться и продолжать утешать его боль своей же? Ведь Чонгуку не больно, ведь он был всегда на первом месте, ведь только ему Чонгук приносит столько своей же боли. Так почему же он вообще выбрал именно его? Но ведь дело в том, что Чимина в Чонгуке гораздо больше, чем может он сам себе представить. Шею ломит, когда Чонгук поднимает голову и встречается взглядом с самим собой. Отвратительно. Невыносимо отвратительно. Даже после обработки всех ран лицо выглядит просто отвратительно, безжизненно. И дело тут далеко не в красоте. На скуле чуть ли не до мяса содрана кожа, — видимо об асфальт, разбитая губа ещё не успела покрыться защитной коркой и продолжает назойливо кровоточить, несколько алеющих гематом на лбу, содранный также об асфальт подбородок и далее по списку в безобразном порядке многочисленные ссадины по всему лицу. У Чонгука мертвенно-бледная кожа, словно полотно. И это полотно словно истинно по-издевательски, безбожно изрезали, искромсали вдоль и поперёк, не жалея ни единого места, не оставляя просвета. Он заглядывает в свои же глаза и уже не удивляется тому, насколько же они потускнели. Под глазами синим разошлись круги от инсомнического синдрома. Уже более двух месяцев он не в силах нормально уснуть. Именно тогда, когда побои стали сильнее и отчаяннее. Несмотря на дикую усталость во всём теле — бессонница покорно оседает на стенки его головного мозга и сознания, окутывает тело и заставляет голову буквально разрываться от мыслей. От одних и тех же вопросов, которые сам же себе и задаёт. Когда всё это началось? Год назад? Два? А быть может это длится всю жизнь? Может быть это врожденное, внутривенное? Почему не проходит? По каким критериям отбираются люди для такого разрушительного? Много ли таких людей? И самое главное: как избавиться? Как перестать изнывать и стираться в порошок от гнетущего чувства? — Тебе больно? — молча спрашивает Чонгук у собственного отражения. — Это совсем не больно. Это ведь совсем не больно, Чонгук. Разве стоит это всё рядом с тем, что ты чувствуешь внутри? Разве у тебя там, под твоими сломанными рёбрами, сейчас не разодранные раны от всего этого? Чонгук зажмуривает глаза. Перестать, думает он, нужно перестать перемывать себе мозги. Терпеть, нужно просто это терпеть, изо всех сил, до скрежета зубов терпеть. Не без труда сняв с себя футболку, он медленно опускает взгляд на свои бока. Багрово-синие пятна расползлись по бледной коже, по выступающим покалеченным рёбрам. Чонгук поднимает руку и, как два часа назад, там, в гараже, водит по ним пальцами. «Разве у тебя там, под твоими сломанными рёбрами, сейчас не разодранные раны от всего этого?» — глухим эхом слышится в голове. — Они самые, — выпускает он из себя. Сняв с себя оставшуюся одежду, пропитанную пылью и кровью, он заходит под струи тёплой воды.

******

— Ты пойми, рёбра это самое проблематичное место. И если ты оставишь всё так, как есть, будет ещё хуже. Боли усилятся и срост придётся неправильным, — Тэхён ставит перед Чонгуком тарелку с едой, оставляет палочки, ложку и садится сам, предвигая себе лишь стакан воды. Тэхён всегда серьёзен. Как и любой другой медик — всегда осторожен. В его компетенциях быть за Чонгука в полной ответственности. Сколько раз он латал ему раны, сколько раз, словно хирург, собирал его буквально по частям, сколько раз, переступая через себя, сыпал ему сильнодействующее снотворное, лишь бы острые, громкие истерики от желания пробить себе голову сошли на нет. Сколько раз он спасал ему жизнь. Тэхён — ещё один защитник. Тэхён всегда тушил воспламеняющееся. И сейчас, сидя на тихой кухне своего дома, слушая хриплое дыхание Чонгука, он и не думает останавливаться. — Ты говоришь, боли усилятся? — так и не притронувшись к остывающей еде, Чонгук поднял заинтересованный взгляд на Тэхёна, на лице которого в тот же момент мелькнуло холодное отрицание. — Нет, даже не думай! Это исключено. Мы сделаем перевязку. Я не позволю ему жить за счёт твоих страданий, Чонгук. Неужели ты настолько обезумевший?— рука Тэхёна вдруг дрогнула и сжалась в крепкий кулак, и на секунду показалось, что вот-вот он ударит ей по столу, разнесся его на две части. Последний вопрос, слетевший с губ Тэхёна, застревает у Чонгука комом в горле и звенит в голове. Обезумевший — сошедший с ума, тот, кто не способен здраво рассуждать и тот, кто идёт на отчаянные поступки. Тебе это ещё не понятно, Тэхён, хочет спросить у него Чонгук, но лишь кусает щёку изнутри. Чонгуку известно, какой ненавистью пропитан Тэхён к Чимину. Самой невообразимой. Если у Чонгука нездоровая любовь, то у Тэхёна такая же нездоровая ненависть. Он знает, что тот готов вгрызться за него Чимину в глотку, заставить того так же валяться посреди проезжей части и истекать кровью на сырой и холодной земле, так же, как и Чонгук: мешать эту кровь с песком и губительными чувствами, буквально захлёбываясь всем этим данным, пока душевная и физическая боль рвёт на уродливые лохмотья, утишая душу Чимина. Чонгуку известно, что Тэхён желает задушить Чимина собственными руками, только чтобы тот испытывал достаточное количество боли, чтобы заглушить боль Чонгука. В полной мере. За каждый день его борьбы. За каждый чёртов осколок в его сердце, который уже ни за что не извлекут ни хирурги, ни он сам, собственноручно. Потому что одни душевные страдания на двоих берёт только он. Только он из них двоих в состоянии отвернуться и получить от Чимина по собственному желанию очередной нож в и так изрезанную им спину. — Думаешь, у меня есть выход, Тэхён? Думаешь, лечения рёбер это выход из всего этого дерьма, которое заставило меня идти против грёбанной установки? — Чонгук напрягается и прикусывает щёку изнутри до крови. — Что ты творишь? — тихо, непонимающе спрашивает Тэхён, прищуривая глаза, в то время, как тремор в руках усиливается. Ненависть кроет Тэхёна мгновенно. Как же хочет он понять сейчас Чонгука. Как же хочет залезть к нему в голову и покопаться, найдя ответ на свой главный вопрос: что же, у тебя там, чёрт возьми, творится? О чём ты думаешь в тот момент, когда продолжаешь любить его, пока он сдирает кожу на своих кулаках о твоё лицо, Чонгук? Пока он не чувствует ровным счётом ничего, а ты — всё. Все предназначенные должны делить одну душу напополам, так почему же всё чувствуешь только ты? Почему рвёшь себя за двоих? — Терплю. Это всё, что я способен сделать для него. Он не просил меня влюбляться в него. Он не просил этой боли, — Чонгук делает паузу, нервно сглатывает и сжимает крепко челюсти. Ему стыдно перед Тэхёном. Стыдно только потому, что выглядеть перед ним полным исключением из всех правил, полной неудачей — неправильно. Кто такой Тэхён? Такие, как Тэхён — богатые и успешные, должны иметь собственную семью, работать только для этой семьи и вкладывать в неё последнее, что только есть и что только возможно. Такие, как Тэхён не должны нести у себя на плечах бессильного Чонгука. Такие, как Тэхён не должны чувствовать тревоги, агрессии и лютой ненависти, они не должны испытывать жалости к тем, кого уже не вытащить из этой смертельной воронки; ведь кто, как не врачи истинно должны это понимать. Такие, как Тэхён не должны чувствовать любви. Ведь любовь — разрушительное чувство. Такие люди, как Тэхён не заслуживают рваться на куски от сумасшедшей любви. Такие люди достойны счастья. И кто такой Чонгук? Человек, который стирается в порошок от любви к одному единственному человеку в мире, не заслуживая ровным счётом ничего, потому что не признан обществом? Потому что его шрамы на теле и душе не могут зажить из-за накладывающихся на них же слоем новых? Потому что он не видел собственную семью уже больше года, когда первый приступ разрушительного, презираемого чувства заставил его харкать кровью? Потому что у него нет ничего? Ничего не осталось. Ничего, кроме испытующего чувства и мизерной надежды на то, что когда-то он сможет жить так, как жил прежде, — не любя. — Я хочу закурить, — хрипло говорит он, поднимаясь со стула и подходя к большому, панорамному окну, лишь бы избежать этого перманентного взгляда Тэхёна на себе. Тэхён слишком много не чувствует. А Чонгуку вдруг становится невыносимо легко. Непривычно легко. Город где-то вдалеке горит огнями, а Чонгук горит желанием вытравить всё, что есть у него внутри сигаретным дымом прямо сейчас, чтобы никотин прожёг лёгкие и стало легче. Не ему, конечно же. И он почти не курит. Курит всегда Чимин. Курит так, что Чонгуку от его боли в лёгких становится куда легче. Тот красиво втягивает щёки, хмурит брови и выдыхает дым с особенным рвением, приоткрывая пухлые, наверняка мягкие губы в невероятном экстазе, прикрывая глаза. И пусть он приносит невозможно много боли Чонгуку, унимая свою, пусть он никогда не залатает всё это своими руками, пусть никогда не поделится вкусом своих мягких губ с ним, потому что Чонгук просто захлебнется собственной кровью и собственными чувствами, пока тот что-то предпримет, — для Чонгука он до боли в сломанных ребрах самый красивый и самый лучший. Самый лучший парень, ломающий Чонгука, дробящий его на мелкие составляющие, извлекающий из него душу и заставляющий с этим жить, скребстись и держаться за последнее. За него же. Входная дверь громко хлопает. Настолько громко, что Тэхён, сидящий за столом, сжимающий руки в кулаки и нервы в раздумья, резко поднимается и бросает на Чонгука ещё более непонимающий взгляд. Намджун входит на кухню разъяренным. Ему не выдохнуть всего того горячего воздуха, что терпит он внутри, что душит его от одного абсурдного непонимания, направленного строго, метко и безошибочно на Чонгука. — Я не понимаю, чего ты добиваешься, — Намджун задыхается, видимо, от быстрого бега. На его скуле одна небольшая, свежая царапина и разбитая губа, а в глазах всё то же непонимание, — когда я сказал, что переломаю ему все кости, я не шутил, ты ведь знал, — говорит, ни разу не шелохнувшись, кидая в ступорного Чонгука его чёрную толстовку, — я бы спросил, почему он носит твою одежду, но я не хочу больше даже слышать твои глупые попытки оправдать себя и этого ублюдка в том числе. Удар под дых. Двойной. Эта толстовка пропитана запахом Чимина. Ещё совсем недавно она грела его тело. А сейчас руки Чонгука начинают свой неконтролируемый тремор. «Разве у тебя там, под твоими сломанными рёбрами, сейчас не разодранные раны от всего этого?» «...Они самые.»