Смертная казнь за чувства

Кто бы мог подумать, что его подкосит болезнь. Что он умрёт не от руки врага, а по случайной неосторожности.

      Вашингтон осматривал свои владения, объезжая их верхом на лошади. В тот день, не смотря на то, что была уже середина декабря, вместе со снегом лил проливной дождь, за секунду пробирая человека холодом до костей. Вашингтон не придал этому значения и, после, возвратившись домой, даже не удосужился сменить одежду, сразу же сев за семейный ужин. Никто и не мог подумать, чем это все обернётся.       На следующий день он слег. Все началось моментально: лихорадка, инфекция горла, сильный кашель...врачи ничего не могли сделать, наоборот, ситуация лишь усугублялась. В их разпоряжении была лишь медицина XVIII века, то есть пускание крови и обработка хлористой ртутью, что отнюдь ещё никому не помогало.       Вашингтон понимал, что это конец. Конечно, не хотелось уходить вот так, оставляя семью, да ещё и от какой-то болезни, а врачи диагностировали то ли пневманию, то ли тяжёлый случай ларенгит... Все надеялись на лучшее. Но как говориться: надейся на лучшее, но будь готов к худшему. И это "худшее" снизошло к ним буквально через пару дней.

15 декабря 1799 года Джордж Вашингтон умер.

***

      На тот момент Лафайет был во Франции, поэтому печальное известие дошло до него не сразу. А когда он узнал... Сказать, что француз был шокирован и растерян - значит, нечего не сказать. (Он не сразу смог понять то, что ему передали. Джордж Вашингтон...мертв? Сердце пропустило какой-то глухой удар, глаза заволокло тёмной пеленой...) Но времени на осознание у Жильбера не было. Его родная страна взяла пример с Америки и устроила переворот и разумеется, француз был одним из самых активных участников сего события, так как сам стремился изменить свою страну.       Но вот, наконец, наступило затишье, и только сейчас Лафайет смог осознать масштабы трагедии... Он заперся у себя в комнате и тихо плакал, судорожно вздрагивая от всхлипов, сотрясающих все его тело. (Пальцы на руках нервно вздрагивали, пытаясь зажать рот в бесполезной попытке удержать глухие рыдания глубоко внутри. Нельзя дать им вырваться наружу. Жильбер навалился спиной на стену, чтобы не потерять опору, так как ноги отказывались поддерживать француза. Он никак не мог унять дрожь в теле, никак не мог сдержать слезы, что с каждой секундой с новой силой выступали на его глазах. Он ничего не мог с собой сделать. Беспомощность тяжёлым грузом легла на его плечи, придавливая все ниже к полу. Ноги подкосились, и вот он уже сидит на полу, уткнувшись лбом в свои колени и сотрясаясь от беззвучных рыданий, запустив пальцы в волосы.) Он целый день просидел в полном одиночестве, пытаясь принять действительность. Но что бы он не делал - все катилось по наклонной. Слезы с новой силой застилали его глаза и теперь он уже не пытался сдерживаться, позволяя рыданиям заглушать тишину в комнате.       Когда на следующее утро он все же вышел, его жена здорово за него испугалась: красные, высохшие глаза, хорошо заметные мешки под глазами, измученный вид... Но что поражало и пугало больше всего, так это исчезнувший радостный блеск во взгляде француза. Сейчас там ничего нельзя было увидеть кроме боли и отчаяния, ведь единственное, что осталось у маркиза, напоминающее о Джордже - это кольцо с волосами Вашингтона, которое он теперь всегда носил с собой, не желая расставаться с тем, что напоминало о дорогом человеке. Ох, и кое-кто ещё: его единственный сын, которому сам Джордж Вашингтон изъявил желание быть крестным. Но пожалуй, самым важным были воспоминания.       В последнее время Жильбер все больше погружался в них, иногда витая в облаках на протяжении целых дней. Тёплые мысли, которые грели его душу, помогали забыть реальность и погрузиться в те времена, когда Лафайет мог ощущать себя хоть чуточку счастливым. Он прокручивал в голове их первую встречу, каждое их совместное сражение, разговоры, которые никак не относились к военному делу, помнил каждую черту лица Вашингтона, без труда возобновляя в памяти его теплую улыбку, когда мужчина слушал безмятежный монолог молодого француза. Но, рано или поздно, реальность выдергивает его из таких приятных воспоминаний. Он прекрасно понимает, что люди умирают, что у нас нет над этим контроля, мы не можем решать кому жить, а кому умирать. Но Лафайет не мог этого принять. Он никак не мог смириться с мыслью, что больше никогда не увидит этого мужчину, никогда не заметит слабую улыбку, тронувшую его губы, когда Лафайет попытается произнести его имя...       Конечно, француз видел много смертей на войне, но это не то, к чему человек может легко привыкнуть. А уж такая легко ранимая душа француза даже там, на бойне, не могла сдержать слез горя и обиды за эту несправедливость. Никто из участвующих в обеих войнах не заслужил смерти. Человек вообще не должен умирать от насилия. Неужели нельзя прожить полную, счастливую жизнь, и уйти тихо-мирно во сне?.. В окружении любых людей, семьи, тех, кому ты дорог и тех, кто дорог тебе. Но не всем дана такая жизнь. Не все покидают этот мир через сон, и не все живут в нем с теми, кого любят.       И Жильбера уничтожала мысль о том, что за всю жизнь, он так и не смог признаться в любви. Ему просто нельзя. Он не мог разрушить чужую жизнь, но так больно было осознавать то, что из-за счастья любимого человека приходится рисковать своим.       Лафайет при любом удобном случае мог говорить об освобождении рабов, о свободе для Америки, а затем и Франции... Но больше всего на свете он так же легко хотел бы освободить свои чувства и поведать о них Джорджу. Но, увы, как он уже сам для себя решил - это было невозможно.       Собрав волю в кулак и взяв себя в руки, маркиз, долго думая, решил отправился в Америку*, дабы почтить память и возложить цветы на могилу того самого, того единственного, кого он считал самым близким своим человеком.       Он стоял над могилой, и вновь слёзы сбивали его дыхание, а к горлу подкатывал предательский ком. Он крепко поджимал губы и сжимал пальцы в кулаки, слегка помяв цветы и не позволив слезам выступить наружу. Сердце разрывалось на мелкие кусочки, когда он читал имя дорогого человека на могильной плите. С каждой секундой оставаться здесь было все сложнее и болезненные. Осознание реальности давило своим весом, а могильный камень холодно напоминал о смертности человека, которую никому не сдержать и не отменить. С каждой секундой маркиз все сильнее ощущал свои нынешнее одиночество и боль утраты, но ему надо держать себя в руках. Даже сейчас никто не должен знать о его чувствах. Ох, ну почему, почему судьба так жестока к нему?