Падчерица.

Раз. Два. Три. Четыре. Сердце норовит выскочить из груди. Я затаила дыхание, спрятавшись под кроватью. От страха льются слезы. Я не хочу умирать! Я зажимаю ладонью рот. Боже сделай так, чтобы он меня не нашел. Я буду всегда себя хорошо вести — только сделай так, чтобы он меня не нашел. Пожалуйста! Как только дверь в комнату открывается, я замираю и начинаю молиться. Грубые мужские ботинки проходят по всей комнате и, не найдя ничего подозрительно, выходят из комнаты. Я выдыхаю: кажется, повезло. Но меня резко хватают за ноги и вытягивают из моего укрытия. Я громко кричу.       Я резко просыпаюсь, часто хватая ртом воздух. Очередной кошмар. Комната детдома встречает меня привычным холодом. Я сажусь на кровати, пытаясь прийти в себя. Прошло четыре года, а я никак не могу прийти в норму. А была ли эта норма вообще?       — Опять кошмар? — спросила моя соседка по комнате Даша, которую я, видимо, разбудила своими криками. Хотя она, наверное, уже привыкла. Как-никак четыре года в одной комнате.       — Ага. Ты спи. Я прогуляюсь по территории. — я накинула кофту поверх пижамы и надела кроссовки. Трудно, конечно, назвать эти облезлые черные тапочки кроссовками, но довольствуюсь тем, что есть. В детском доме особо не пошикуешь. Обувь есть — и уже неплохо.              Я тихонечко пробралась на улицу. Двери уже были открыты, и наш дворник дядя Вася вовсю уже убирался. В лицо мне подул холодный, осенний, московский ветер, заставив меня сильнее завернуться в кофту. Прохлада помогла мне остудить свой пыл после кошмара.       Я прошла вокруг здания детдома. Оно было все обшарпано, краска, а кое-где и не только она, поотлетала. Окна были старые, советские, которые нужно на зиму заклеивать. Кругом были листья, хотя дворник работал ежедневно. Казалось, что это здание навсегда было обречено выглядеть так ужасно и облезло. Как и сами воспитанники.       Я еще минут пятнадцать гуляла, наслаждаясь тишиной, которая редко бывает в городе. Скоро завтрак, а я даже душ еще не приняла, поэтому мне стоило бы поторопиться. Но заходить обратно совершенно не хотелось. Только шелест листьев способен успокоить ту бурю, находящуюся у меня внутри.       В комнату я вернулась, когда Дашка, видимо, пошла на завтрак. Я быстро приняла душ, пока все были на завтраке. Не особо люблю, когда в душевой, помимо меня, есть еще кто-то. Настораживает. Не могу спокойно закрыть глаза, зная, что в помещении я не одна. Теперь не могу…       Надев какую-то неброскую футболку и джинсы, я поспешила на завтрак, после которого хотела бы поучиться. Сегодня в планах английский. Хотелось уже доучить этот язык. Без языка же сейчас никуда. Так мама говорила. Раньше…       Несмотря на мое отвращение к внешнему виду детского дома, я любила это место. Оно наполнено людьми, которые заменили мне семью, которые заботились обо мне. Я могу сколько угодно ворчать по поводу маленького финансирования и жалкого вида этого места, но совершенно точно была уверена, что буду возвращаться сюда после выпуска. Осталось два года. Не так уж и много, но и не так уж и мало.       Я села рядом с Дашкой. С нами за столом были еще: Вика, Толя, Никита и Мишка. Немного мужиковатая компания, но для меня в самый раз.       Даша в этом детдоме сколько себя помнит. Она помогла мне освоиться, когда я сюда попала. Напуганная, не представляющая, что же будет происходить дальше. Вика была здесь чуть дольше меня, Толик и Никитос где-то лет шесть, а Мишка был новичком. Попал, буквально, пару месяцев назад. Вот мы его и под свое крыло взяли, а он парень общительный, быстро освоился. Такой вот большой компанией мы и дружили, помогая и поддерживая друг друга.       — Снова опоздала. — с легким упреком произнесла Даша, поглощая кашу.       — Скорее задержалась. — хихикнула я, взяв бутерброд. Не было у меня особо аппетита сегодня. Да редко он вообще бывал.       — Она еще и оправдывается. — с улыбкой произнесла Вика, делая глоток чая.       — Алиса, как ты могла? О, ужас. Опоздала на завтрак. — Никита состроил глупую рожицу, вызывая у меня смех. Парень драматично поднял руки к небу. Клоун, не иначе. Никита вообще в нашей компании отвечал за веселый и легкий настрой. Шутил даже в самых трудных ситуациях.       — Ольховская Алиса, тебя директор хочет видеть. — ко мне подошла воспитательница тетя Зина, которую я любила всей душой. Она мне, как бабушка. Добрая и мудрая. В первый год я постоянно плакала и пряталась, пугаясь резкого шума и веселых криков детей, и тетя Зина, заметив это, уходила вслед за мной и сидела рядом, поглаживая по спине. Именно она помогла мне сновать начать жить, влиться в коллектив и не бояться доверять.       — Уже что-то натворила. — Толик протянул мне руку, ожидая пятюни, но я лишь хмыкнула, пожимая плечами. Обычно мы с Толиком соревновались, кто больше натворит за день. Чаще всего выигрывала я. Потому что язык — враг мой. Если мне что-то не нравилось — я всегда говорила. Толик же скорее огребал за свои хулиганства: то клеем намажет стул учителя, то мячом разобьет окно. В общем, мы с ним вдвоем в кабинете у директора бывали чаще, чем в своих комнатах.       — Сегодня я еще не успела ничего сделать. Скорее всего, снова ради профилактики. — я устало закатила глаза и двинулась в сторону кабинета, предвосхищая скрипучий и неприятный голос директора, которым он частенько меня отчитывал.       И дело не в моем характере. Ну, может, немного. Просто этот старый хрыч — самая настоящая конченная тварь. Я почти уверена, что все финансирование он переправляет в свою дачу и машину. Поэтому и живем мы в диких условиях. Да и на вид он ужасен. Старый, морщинистый, лысый и толстый мужик. С отвратительным голосом и вкусом в одежде.              Я без стука вхожу в кабинет, чуть ли не выбивая дверь. Стучат же, когда хотят выказать уважение личному пространству человека, а я никакого уважения выказывать не собираюсь. Директор вскакивает со своего места, но тут же присаживается, сверля меня злым взглядом. От этого по моему лицу пробежала ухмылка. Интересно, почему он воздержался от комментариев?       — Утро доброе. Вызывали? — с усмешкой спросила я, медленно подходя к столу, за которым сидел «достопочтенный» директор.       — Сколько раз говорил: стучи, прежде чем зайти. — Павел Юрьевич тяжело вздохнул. — Знакомься, это Клаус Ягер — один из наших спонсоров.       Павел Юрьевич указал ладонью куда-то в сторону, и перед моим взором предстал мужчина, которого я, видимо, не заметила, устраивая показуху для толстяка. Судя по имени, это немец. Мужчина был одет в серый костюм, рубашка была застегнута на все пуговицы, туфли начищены, хотя на улице грязища. Явно педант. Отпетый такой. Я кивнула мужчине, не желая подходить ближе к нему. Что-то в нем меня пугало. Глаза выражали какую-то холодность и жестокость что ли. Отталкивал его взгляд меня, в общем.       — Доброе утро. — уверенно произнес мужчина, а я даже не почувствовала в его голосе акцент. Как так можно? Я изучала английский уже лет десять и не могла добиться идеального произношения, а немец так просто по-русски шпарил. Где справедливость?       — Ага. — я снова повернулась к директору. — Зачем вы меня сюда позвали, собственно? — я сложила руки на груди. Толстяк явно что-то задумал. Ну не ради знакомства же с каким-то богачом он меня позвал?       — Клаус Ягер станет твоим опекуном с завтрашнего дня, согласно документам. Поэтому иди собирай вещи, завтра тебя уже заберут. — Павел Юрьевич гаденько улыбнулся, вызывая у меня тошноту. Судя по всему, нарадоваться не мог, что избавится от меня. Ну и, скорее всего, надеялся, что у немца мне будет несладко.       — Было бы что собирать. — буркнула я, нахмурившись и поспешила выйти из кабинета. Какого черта, я сдалась этому немцу? Что ему не сидится в своей Германии? Приперся тут, сидит, все вокруг бегают. Детей отдают. Сомневаюсь, что он вообще собирал документы на опеку. Пришел, словно в зоомагазин за зверушкой, но только я ему не кошечка или собачка. Я человек.       Я зашла в комнату. Злость медленно, но верно охватывала меня. Я старалась выдыхать, чтобы как-то успокоиться, но выходило паршиво. Я чувствовала, что скоро достигну точки кипения, поэтому закрыла глаза, мысленно считая до десяти, но это не помогало.       — Черт! Черт! Черт! — я пнула свою кровать. После случившегося ранее не хотелось попадать в другую семью. Мне не нужна эта псевдо семья, состоящая из немца. Мне и здесь просто прекрасно. Оставалось же каких-то жалких два года, и я буду свободна. А этот немец смешал все мои карты, руша идеальный план.       Выругавшись, я рухнула на кровать. Гнев поутих, но теперь нога, которой я ударила кровать, ныла. Наверное, ушиб. Из-за моих вспышек гнева, я часто оставляла на себе синяк, ушибы, порезы. Просто справиться с гневом не получалось, как бы я ни старалась. В такие моменты агрессия захватывала меня и не отпускала из своих лап, пока я не смещу фокус внимания на что-то физическое. Чаще всего — на боль.       — Слышала новости? — в комнату зашла Даша. — Кого-то хотят забрать в семью. И не малыша, а взрослого ребенка. — девушка хлопнула в ладоши, видимо, радуясь. Обычно мы все были рады зжа каждого ребенка, которого забирали в семью. Зачастую это, конечно, были младенцы, либо маленькие дети. Оттого и Даша радовалась так сильно, услышав, что забирают взрослого ребенка. Но разделить ее восторг я не могла.       — Угадай, кто же этот взрослый ребенок? — со всей присущей мне спесью ответила я, сев на кровати и убирая светлые волосы в пучок.       — Серьезно?! Боже! Поздравляю! — девушка подбежала ко мне и обняла. Почему все радуются? Разве есть повод?       — Не назвала бы эту новость поводом для поздравлений. — я закатила глаза от всей драмы, устроенной Зайцевой.       — Ты, наконец, обретешь дом. Это же прекрасно! — девушка отошла от меня, занимая место на своей кровати. Иногда её наивность меня злила. Чаще, чем иногда.       — Мне и здесь прекрасно. — недовольно буркнула я, плюхаясь на кровать. У меня был идеальный план, а теперь придется жить с каким-то немцев, слушаться его. К тому же, у меня есть вопросы к нему. Зачем он решил удочерить взрослого подростка? И что он задумал? Но ответов не было совершенно. А думать о чем-то мерзком не хотелось. Все-таки я надеялась, что он не так уж и плох.       — Тебе же вещи нужно собирать. — подруга засуетилась, складывая мой минимум пожиток. Три футболки, двое штанов — и чемодан собран. Как же просто это было.       — Там нечего собирать. В пакетик положи две моих кофты и у двери поставь. — усмехнувшись, сказала я, повернувшись лицом к стене.       — Очень смешно. — по звукам я поняла, что Зайцева реально собирает мои вещи.       — Да ты серьезно, что ли?! — я встала с кровати. — Не собираюсь я никуда.       Я быстро покинула комнату, направляясь на улицу. Нужно было освежиться, проветрить мысли, пока я не переубивала этих сказочников. Счастье-то какое! Ага, конечно!       — Выдумали тоже! Мне повезло?! Нихрена! — я ходила и пинала листья. Это место хоть и выглядело отвратительно, но я его любила, искренне и верно, а там какой-то неизвестный немец будет жить со мной в доме. Кто знает, что ему взбредет в голову. Вон один Вторую Мировую развел. Этот не лучше.       Ходила я до самого вечера. Урок по английскому я успешно прогуляла. Чертов немец, чертов директор!       — Почему я, а? Ну, правда, почему я? Я что-то ужасное сотворила в прошлой жизни? — я подняла глаза к небу. В Бога я не верила. Не после того, что произошло тогда. Но положение дел было настолько плачевным, что пришлось идти на крайние меры, такие как общение с небом. Кто-то же должен быть за нас в ответе.       В комнату я вернулась за полночь. Дашка спала. Вещи были собраны. А я взвинчена. Хотелось поплакать, чтобы вся злость и обида вышла. Но не плакала я уже довольно долго. Просто не могла, хоть и хотела. Что-то в голове переключилось. Словно выключатель щелкнул.       Я не спала. Даже не расправляла кровать. Просто, когда с утра пришел весь мой отряд, обняла всех и обещала, что это не последняя наша встреча. От долгих прощаний хотелось выть. Я совершенно не хотела оставлять ребят.       — Я буду скучать. — прошептала Дашка, обнимая меня. Она ревела с самого утра, видимо, я действительно была ей близка. И от этого сердце наполнилось еще большей тоской и грустью.       — Я тоже. Я буду безумно по вас скучать. — я обняла всех еще раз.       — Обязательно пиши. — сказал Никита, обнимая меня. — Номера наши знаешь. И это, не забывай нас.       — Никогда. — я слегка улыбнулась, взяла свои пожитки и двинулась в сторону директорского кабинета, где должны были сидеть эти двое: мой будущий опекун и человек, испортивший мое времяпрепровождение в этом учреждении. Я не стучала, но и не грубила: сил на это просто не было. Участь я свою приняла, но не смирилась. Немец хотел взять мои вещи, но я грозно на него посмотрела и отпрянула, вызвав у него смешок. Мужчина пожал плечами и двинулся к машине, а мне пришлось следовать за ним.       В машине нас ожидал водитель, поэтому немец сел на заднее сиденье, и мне, к сожалению, пришлось сесть рядом. Я отвернулась к окну, наблюдая за удаляющимся зданием. За удаляющимся этапом моей жизни. Но вот только не уверена, что новый этап будет лучше. В детдоме у меня были друзья, воспитатели, а у него дома не будет никого. Радует, что хоть смогу навещать друзей. Надеюсь, что смогу. Надежда ведь умирает последней, так?