Охотник и Лис

***

      Джаред отъезжает от церкви с неспокойным сердцем.       Он хочет притормозить и остаться, дождаться, пока машина шерифа выедет на шоссе, чтобы проследить за ней до самого участка. Припарковаться там где-нибудь рядом, понаблюдать, может быть, подремать пару часов на водительском сиденье, а утром, как только двери участка откроются для посетителей, наведаться туда с визитом. И кабинет бухгалтерии будет на третьем месте в его персональном списке.       Возможно, Джаред бы так и сделал, если бы не старался параллельно убедить себя в том, что это все излишне. С Дженсеном все будет в порядке. Он ведь в руках закона. А Падалеки не может присматривать за ним вечно, если только не хочет сам сесть за решетку. Боже, жизнь — дерьмо, так уж сложилось. Будь он хотя бы на крошечную долю способен хоть как-то помочь Эклзу выбраться из всего этого, он это сделает без промедления. Но все, что он по сути может, это дать показания о том, какой Дженсен на самом деле замечательный. Почувствовал реальный укол вины, когда ударил Падалеки в амбаре; не смог просто украсть дешевый пистолет-зажигалку у старушки, отдав все деньги, что у него были; пристегивает ремень безопасности во время погони. А еще, ваша честь, он так обалденно целуется, что сердце до сих пор жарким комом вертится в желудке. Разве это все не говорит в пользу о его невиновности?       Падалеки хмыкает. Он едет по главной дороге, пока не упирается в площадь, на которой стоит молчаливая ратуша, а по обе стороны находятся такие же молчаливые дома. Кое-где еще горит свет, но на улице ни души. Свернув наугад, Джаред проезжает еще несколько кварталов и видит искомую надпись «гостиница». Он чувствует себя бессовестным, что сам будет спать на мягкой постели, пока Дженсен будет ютиться на узкой и жесткой кровати. Но почти сквозь зубы приказывает сам себе остановиться. Да, было хорошо. Даже слишком. Но обстоятельства таковы, что им вообще не суждено было познать всего того, что между ними случилось прошлой ночью. Так что просто забудь. Он проезжает нужное здание, заворачивает за угол и паркует седан прямо на дороге, не волнуясь о том, если машину к утру эвакуируют. На всякий случай проходится краем футболки по тем местам, где могли быть его отпечатки, а заодно и отпечатки Дженсена, забирает карту, оставляет ключи — чтобы без вопросов потом. Выходит на свежий прохладный воздух и идет обратно.       В гостинице никаких проблем не возникает, его сонно приветствуют, записывают данные, берут деньги и выдают ключ. Утром ему обещают завтрак, а в номере есть все нужное, чтобы почувствовать себя белым человеком.       Первым делом Джаред принимает душ. Горячий, почти обжигающий, как он любит. Его тело благодарно отзывается приятной дрожью, и вскоре он чувствует, как действительно расслабляется. Подставив под струи воды уставшую за день шею, он смотрит на витиеватый водоворот у своих ног и думает о том, что на самом деле не собирается отказываться от слов. От тех, в которых говорится, что он останется. Он ведь останется в городе на какое-то время, будет иногда навещать, посетит здание суда в тот самый день, когда соберутся присяжные, чтобы выслушать всю историю, а после вынести вердикт. Джаред верит Дженсену, пусть кто-то из старожил-охотников и скажет, что это самая настоящая глупость — верить преступнику. Поскольку каждый из них, разумеется, не виновен, но кто-то ведь совершает убийства и кражи, и кто-то должен понести наказание. И если у Эклза получится потянуть за собой еще одного вора в лице своего бывшего начальника, то Джаред похлопает ему прямо в зале суда. Интересно, Дженсена уже доставили в камеру? Дали ли ему воды? Надежно ли его охраняют? О чем он сейчас думает?       Грязь и усталость легко смываются горячей водой, а вот беспокойство не только не смывается, но еще и, кажется, набухает, как вата, заполняя все тело Джареда. Чистой одежды у него нет, так что он натягивает испачканные травой Грин-ривер джинсы, рубашку и куртку. Когда зашнуровывает ботинки и надевает шляпу, ловит себя на мысли, что вообще-то хотел лечь спать, чтобы завтра пораньше оказаться в участке, но тот автоматизм, в котором он проводит последние несколько минут, говорит о том, что уснуть у него все равно не получится. Возможно, той мелочи, что осталось в кармане, еще хватит, чтобы купить себе пару шотов виски для успокоения. Так будет лучше всего.       Ночь прохладна и свежа, и Джаред чувствует это всем своим разгоряченным после душа телом, а также мокрой от волос шеей и ушами, но температура не настолько низкая, чтобы бояться заболеть. Он вообще в принципе редко болеет, как человек, у которого на это нет ни времени, ни должной страховки. Да и болеть в одиночестве не так приятно, как когда рядом есть кто-то, кто может позаботиться. Ему бы хотелось сейчас позаботиться о Дженсене, хотя тот уже, да-да, давно не мальчик. Да и сам он не нянька.       Если бы не несколько прохожих и парочка на скамейке у края парка, Джаред бы решил, что на город наложен комендантский час. Его не страшит гулять одному по ночам, особенно, когда за пояс воткнут пистолет, но даже без оружия у него есть пара болезненных приемов для тех, кто любит совать руки в чужие карманы. Если бы Эклз не был таким милым, то обязательно бы почувствовал эти приемы на себе. Прямо сразу, когда, к примеру, вылил на Падалеки горячий кофе в первую же минуту их встречи. Или тогда, когда решил, что в салон машины залетела пчела размером со слона, в результате чего, Джаред вписался в дерево, и они лишились машины. Думал ли он тогда о том, что Дженсен милый? Вот уж увольте. Самый несносный и раздражающий подопечный, но как он слышал от своих коллег еще до того, как самому решиться стать охотником за головами, бывало такое, что и рассказать стыдно. А его приключение с Эклзом вызывает только улыбку. И ни капли стыда, хотя это первое, что должно обдавать Джареда при мыслях о Дженсене и его нетерпеливых и жадных поцелуях.       Ему кажется, что где-то по пути он видел несколько вывесок от еще работающих баров, куда он и направлялся, но почему-то находит себя рядом с полицейским участком. Это приводит его в секундное замешательство, но ватное беспокойство перестает быть ноющим фоном и начинает покалывать в глотке. Джаред ведь ничего не теряет. Только удостоверится, что Дженсен в камере, и продолжит свой путь к выпивке. Жизнь продолжается, а он сдержит свое слово. Останется так долго, как сможет. Все ведь честно? Он поднимается по ступенькам, дергает ручку от главных дверей, но те оказываются закрыты. В холле горит свет, а за дежурной будкой сидит полицейский и что-то читает. Джаред стучит несколько раз кулаком по деревянному косяку двери, привлекая к себе внимание. Он хочет убедить себя, что это глупо. Что это волнение от успешно выполненного задания. Что это перевозбуждение от насыщенных дней. Что это банальный голод или что-то типа того, но ничего не помогает. Кулак работает настойчиво, как если бы опасность дышала в затылок. Самый медленный полицейский на свете поднимает голову и замечает мужчину, что хочет войти. Еще медленней он принимает сидячее положение, тянется чуть вперед, чтобы через три вечности Падалеки наконец-то смог услышать потрескивающий приглушенный голос:       — Сэр, у вас что-то случилось?       Падалеки смотрит на небольшое переговорное устройство слева от него и подходит ближе к нему.       — Мне нужно поговорить с шерифом Бэллом. Это срочно.       Ему никто не отвечает, и Джареда думает о том, что, возможно, ему стоит нажать на что-то для связи по принципу рации, но вскоре появляется легкий треск, а затем и голос дежурного.       — Шериф Бэлл уехал домой примерно два или даже три часа назад и будет только завтра после десяти. Я могу вам чем-то помочь?       Но Джаред уже не слышит этого вопроса.       Уехал два или три часа назад. Но они расстались примерно час, может час двадцать назад, полной уверенности у Джареда нет, но что он точно знает теперь: никто не приезжал сюда после того, как они распрощались во дворе церкви. И никто не привозил Дженсена в участок, только разве что это было сделано тайно, но в чем смысл? А что, если шериф вовсе не собирался заключать Эклза в камеру? Шериф ведь должен быть в курсе того, что именно украл Эклз. Что это не миллион, а лишь чеки на миллион. И обналичить деньги смогут только те, для кого эти чеки выписаны. Бессмыслица, имеющая смысл, если Эклз изначально навешал лапши на уши.       А потом в голову приходит иная идея, перечеркивающая все сомнения. Он срывается с места так быстро, как может. Знает ли Джаред, как нашел полицейский участок? Едва ли. Может ли он сходу сориентироваться в незнакомом городе? Может или нет, но он должен это сделать. Падалеки бежит в ту сторону, где, по его мнению, находится гостиница. В какой-то момент теряется в незнакомых улицах, по которым еще недавно бродил, запутавшись в своих мыслях. Страх заставляет его несколько раз крутануться вокруг своей оси, чтобы выполнить вполне простую задачу — выбрать направление — но он даже не может понять, откуда прибежал. Внезапно для самого себя Джаред узнает знакомый угол и возобновляет движение. Воздух не успевает поступать в его легкие, мешаясь со слюной и застревая в горле, но он все равно бежит мимо ратуши, мимо парка, мимо гостиницы до того самого места, где оставил машину с ключами внутри. Если бы Мироздание было в плохом настроении, то от седана вряд ли бы остался даже след, но Джаред обнаруживает его в том же самом месте, в котором оставил.       Шины издают резкий звук при развороте, Шевроле немного заносит, но уже через мгновение корпус выравнивается, чтобы черной стрелой устремиться на запад. С обратной дорогой у Падалеки проблем не возникает. У него просто нет больше права тратить драгоценные секунды, которые ему могут понадобиться. А они могут. Ведь если хозяин черного Шевроле раздобыл новую машину и опередил их на несколько часов, то он вполне мог знать, где Падалеки распрощался с Эклзом.       Если бы только Джаред знал, куда они могли направиться.       Петлять по городу, как искать иголку в стоге сена. Все могло случиться в каком-нибудь лесу или в темном поле, а может быть, и в самой церкви. Шериф просто не успел выйти, как его оглушили чем-то по голове, и что же стало с Дженсеном? Вариантов более, чем предостаточно, чтобы вызвать миллион разных сомнений, но Падалеки продолжает вести машину к тому месту, где с асфальта можно съехать на гравий, а затем уткнуться в тяжелые деревянные двери, открывающие путь к храму божьему. И если он — Господь — там действительно есть где-то рядом, то он просто обязан придержать коней, чтобы Джаред успел.       А вот конкретно до чего успел — Джаред не позволяет себе развить эту мысль. Свет от фар слепит асфальт, но дальше этого пятна ничего не видно. Луна хоть и висит высоко над небосводом, но помогает мало, да и Джареду совсем не до ночных красот. Он отчаянно всматривается на обочину, чтобы не пропустить поворот, да так боится это сделать, что чуть действительно не проезжает нужное место. Если с запада еще можно увидеть высокий церковный свод, то вот с востока участок окружает темный лес. Джаред сдает назад, крутит руль и въезжает на гравий, как через пятьдесят метров ему преграждают путь еще две машины, одна из которых полицейская. Он выскакивает из черного седана, краем сознания отмечая слишком странное расположение машин. Оба капота смотрят в сторону церкви, как если бы была круговая погоня, но какой смысл заруливать сюда, чтобы наткнуться на тупик. Только если здесь не находится что-то очень важное. Вроде кладбища и старой ивы, под которой закопан клад.       Эта мысль перетягивает на себя абсолютно все жизненные ресурсы Падалеки, и он чуть не спотыкается на месте, позабыв, как нужно переставлять ноги. Дженсен не соврал ему тогда, хотя говорил шутя. Джаред, разумеется, знал об этом — верил в это, — но какая-то часть его сознания только и делала, что искала пути отступления. Только теперь даже ей приходится капитулировать, ведь что может быть слаще, чем надежда на счастливый финал? Но, кажется, где-то говорилось, что все хорошо заканчивается только в сказке, а то, что творилось этой ночью — сказкой назвать сложно.       Если бы Падалеки был чуть внимательней при беглом осмотре двух припаркованных автомобилей (фактически это был лишь один скользящий взгляд, отмечающий сам факт присутствия машин и их очевидное количество), то наверняка бы заметил, что за ними полулежат еще и два мотоцикла. Тогда встреча его носа с тяжелым кулаком, возможно, не была бы такой неожиданной.       Его буквально валят с ног, и в первое мгновение, Джаред не может понять, откуда на его пути внезапно выросла стена, если все, что он перед собой видел — это аллею с несколькими статуями и фонтаном, а за ней открытое пространство, вполне похожее, на кладбище. Возможно, он слишком увлекся поиском ивы, что не заметил нелепое препятствие на своем пути, но нет. От этого передвижного барьера пахнет сигаретами и потом, а еще их на самом деле двое.       Боль от носа взрывается во всем лбу за долю секунды до того, как Падалеки падает на спину.       — Ну, привет, приятель, — говорит из них. — Ты вроде как хотел сказать нам что-то важное там на дороге.       Джареда вздергивают за ворот куртки, а потом он ощущает еще один сильный удар в скулу. Не такой крепкий, каким был первым, но в этот раз и он не помогает своей инерцией.       — Без пушки он не такой смелый, — хмыкает второй. — Обыщи его, Хикс.       Руки начинают сухо лапать его за грудь и бока, ища вполне определенный предмет, и Джаред находит этот момент весьма удачным, чтобы пресечь всяческие попытки оставить его безоружным. Падалеки слабо водит руками, как бы сопротивляясь, но потом его хватка наливается сталью, когда этого меньше всего ожидают, и он со всей возможной дури бьет лбом о лоб слегка потерявшего бдительность байкера по имени Хикс. Затем толкает его в сторону, пытаясь подняться и сориентироваться, но второй бугай пользуется заминкой, чтобы скользнуть рукой за пояс Падалеки и выхватить пистолет. Черт, давно он не практиковал подобный прием, может, стоило обойтись обычным хуком. Несколько раз быстро моргнув, Падалеки фокусирует взгляд на теперь уже вооруженном байкере.       — Я еще в баре понял, что вам, парни, нравится лапать мужиков, — говорит Джаред, сплевывая кровь, что попадает в рот из разбитого носа. — Почему бы вам не удовлетвориться друг другом и дать мне пройти.       — Ты нарываешься.       — Давай грохнем его, Чак, — взвинченно кряхтит Хикс, поднимаясь, шатаясь и держась за лоб, будто это как-то поможет уменьшить чувство тупой боли по всей голове. Он тоже едва ли хорошо держится на ногах и готов к настоящей схватке, да и зачем, когда можно просто нажать на курок.       — Сначала я хочу отплатить за царапину на Шарлотте, — отвечает Чак, зло выплевывая слова. — Никто не смеет стрелять по моей крошке, особенно такие мудилы, которые даже в бильярд играть не умеют. Держи пушку, но не стреляй. Пока. Байкер, которого зовут Чак, передает пистолет в руки своего приятеля. По виду он куда массивнее самого Падалеки, пусть и проигрывает в росте. Но никогда не стоит недооценивать противника. Кто знает, в скольких драках пришлось участвовать громиле прежде, чем он обрел полнейшую уверенность в своих силах. Джаред принимает стойку, резко выдыхая через нос, чтобы кровь перестала щекотать ноздри. Он бы с удовольствием ответил на вызов после, но кто знает, может, эти ребята в сговоре с хозяином Шевроле. Стоят тут на стреме, чтобы никто не помешал раскопать мешок с чеками. Знают ли они, что никаких денег там нет?       Чак нападает первым. Кулак почти касается лица Падалеки, но движется по инерции дальше, подставляя для Джареда незащищенный бок. Если бы вопрос был в обычном рукопашном бою двух мужчин, то на этом моменте Джаред бы отступил, чтобы дать противнику еще пару возможностей до себя добраться, а самому определить степень подготовки того, с кем он выясняет отношения. Но обстоятельства таковы, что времени на все это просто нет. Поэтому Падалеки не медлит, когда бьет под ребра несколько раз подряд, а потом они сцепляются как два сумоиста в плечи друг друга, и драка приобретает оттенок бестолковой и нерациональной, потому что так танцевать по кругу можно очень долго. Байкер не слишком силен в познании каких-то определенных приемов, но его руки крепкие, а взгляд злой. Он пинается ногой, заносит кулак для очередного удара и попадает туда, куда целится: в живот. Теперь они почти обнимаются, работая локтями и коленями, нанося удары короткие и остервенелые, но с меньшей силой, чем, если бы были с размаху.       Хикс стоит чуть в стороне, нацелив на Падалеки пистолет, но в такой близкой драке, почти не может разобрать свою мишень. Он видит то кожаную куртку с рисунком дракона на спине, то без нее. Парочка крутится, иногда расходясь на полшага, но потом снова сцепляясь. Не совсем то, что показывают по телевизору в боевиках — страшнее. Джаред входит во вкус. Он вынужден принимать такие правила драки, потому что байкер напористый и практически не дает шанса для разворота, все время нападая и ударяя, куда придется. В его движениях уже почти нет логики, только страсть и хмельной азарт. Так ли он разозлен из-за царапины на его мотоцикле, или это потому, что Падалеки случайно обыграл их в бильярд — уже не важно. Он дерется, потому что дерется, вот что имеет значение. Джаред и сам мог бы воспринимать драку, как самый обычный выплеск адреналина, видит Мироздание, в нем сейчас куда больше энергии, чем было еще полчаса назад. Они дерутся от силы минуты четыре, если их возню вообще можно назвать дракой. Судя по крепким рукам байкера, так может продолжаться до утра, пока оба не выдохнутся, но задача у Падалеки сейчас совсем иная. Дженсен.       Мысль о том, что он попусту тратит время зря, подстегивает Падалеки навалиться сильнее и злее, отталкивая байкера и нанося ему серию ударов в лицо, придерживая за куртку, чтобы тот не упал раньше времени. Он, наконец, разомкнул их тесное объятие и теперь может сполна насладиться свободой движений, как привык драться сам. Удар и еще удар, а потом воздух разрезает оглушительный выстрел, и Джаред отступает. Чак падает на землю — вся его борода окрашена в черный. А Падалеки прижимает испачканные чужой кровью ладони к своему животу.       Целую секунду он ждет, что сейчас придет боль. Резкая или тупая, оглушающая или терпимая — он не знает, ведь никогда прежде в него не стреляли. Пальцы подрагивают, боясь наткнуться на пулевое отверстие, но вместе с тем, Джаред испытывает какое-то нездоровое любопытство, каково это — потрогать края разорванной кожи и окунуться в густую теплую кровь. Но боли нет, как и дырки от пули. Он поднимает взгляд и видит, как Хикс смотрит в сторону кладбища, совершенно позабыв, что рядом с ним только что была драка. И если стрелял не он, значит, стрелял кто-то другой. И это яростная, на грани бешенства мысль, хлыстом мажет по спине Падалеки.       Хикс оборачивается, оценивая обстановку не в свою пользу, когда видит валяющегося на земле Чака и надвигающегося прямо на него мужчину.

***

      Если рядом с Морганом Дженсен еще мог надеяться на более-менее удачный выход из ситуации, то сейчас он буквально парализован той нешуточной злобой, что излучает мужчина в темно-синем костюме. Он заставляет Моргана встать и отойти в сторону, и тот выполняет приказ быстро и молча. Видимо, ему и самому не кажется, что новое действующее лицо может спасовать. В конце концов, на этой самой сцене ему никто, по сути, не нужен: ни Морган, ни шериф, ни Дженсен.       Эклз опускается на колени, работая теперь руками. Фонарик лежит рядом и светит на бок гроба, подсвечивая лишь край мешка, но этого вполне достаточно, чтобы видеть ход своей работы. Он, правда, очень устал, раскапывая яму в одиночку, и даже немного рад, что может присесть на пятки. И он откопает этот чертов мешок с чеками, поскольку чувствует нелепое любопытство: каким будет лицо мужчины, что держит их сейчас на мушке, когда тот не обнаружит там денег. Но это все неуместные мысли. На самом деле Дженсен продолжает тянуть время, потому что намекни он о том, что там бесполезный мусор, а не миллион, как тут же все закончится.       Мешок тянется неохотно, и Эклз помогает пальцами второй руки крошить вокруг жесткую землю. Он все еще чувствует затылком, как находится под прицелом. На секунду он останавливается, переводя дыхание, и тут же слышит:       — Давай без фокусов. У тебя нет шансов, Эклз.       — Тогда иди и сам займись делом, — огрызается Дженсен, действительно ощущая себя смертельно уставшим. Господи, ну пристрелите его уже, нахрена он тут вообще горбатится, если «шансов у него нет».       — Я не убью тебя. Так быстро, по крайней мере. Хочу сначала насладиться твоими страданиями. Мешок почти поддается слабому рывку, но Дженсен оставляет эту попытку, чтобы обернуться и взглянуть на мужчину.       — Я тебя чем-то обидел? Я тебя даже не знаю!       — Зато тебя хорошо знает мой брат. Мартин Фрост, помнишь такого? Ты переехал его на машине и сделал инвалидом на всю оставшуюся жизнь.       Дженсена начинает мелко потряхивать. Он чудом смог убежать от пыток Фроста. Того не волновали слова о том, что денег у Эклза нет. Он считал, что просто недостаточно убедительно действует. Еще немного, и дело приняло бы куда более серьезный оборот, чем отбитый кулаком бок, но Дженсену удалось вырваться, добраться до машины и, ослепнув от страха, переехать больного на голову охотника, когда тот кинулся на капот. А теперь получается, что его братец продолжает дело с несуществующим миллионом, да еще и приправляет это жаждой мести.       Пальцы сами скребут землю, выдирая буквально последние сантиметры. Он валится назад, когда мешок, как пробка от шампанского, врезается ему в грудь от финального рывка. Если Фрост еще не догадался, что мешок слишком маленький, чтобы вместить столько денег, то уж на вес точно должен почуять неладное. Чеки в нем, наверное, похожи на спрессованный мусор, жаль, что не удалось решиться отправить все письма на день раньше. Дженсен медленно поднимается со своего места, сухо облизывая рот. Потом выпрямляется и бросает мешок под ноги охотника, а сам сгибается, чтобы упереться ладонями в колени. Фрост приседает, чтобы оттянуть добычу дальше от края ямы, не спуская при этом прицела, как что-то его настораживает.       — Ты, — кивает он на Моргана и бросает слишком легкий мешок ближе к нему, — открой.       Морган, трусливая собака, заискивающе приседает и выполняет приказ, доставая на обозрение грязные желтые конверты. Распечатав один из них, находит в нем чек. Но не деньги.       — Что это? — спрашивает Фрост тем тоном, словно попал в комедийное шоу, хотя подавался как серьезный актер.       — Понятия не имею, — мычит Морган.       — Это чеки, — вставляет Дженсен, кашлянув, — выписанные тем людям, которых этот подонок обкрадывал чуть ли не по всему штату. Там почти на миллион. Как я и говорил твоему брату, у меня нет этих денег.       — Ты врешь, — звучит не слишком уверенно, но упираться нет смысла, все факты перед глазами. Морган пытается незаметно отодвинуть мешок с чеками, видимо, решая, что раз нет денег, то и трогать его нет смысла. Но останавливается сразу же, как только слышит командный тон.       — Ты наворовал целый миллион? — спрашивает он Моргана, целясь теперь в него. И улыбаясь. — Так значит, эти чеки очень важны для тебя, да? Ну-ка, дружок, отбрось их мне обратно.       Но Морган уже вцепился зубами в шею своей добычи, поэтому не собирается так легко ее отдавать.       — На самом деле у меня нет этих денег, — лихорадочно бормочет он, все так же стоя на коленях. — Эклз снял все со счетов перед тем, как удрать. Подделал мою подпись.       — Что ты городишь? — спрашивает ошеломленный Дженсен. Вот же гад! — Ты мне даже последнюю зарплату еще не выплатил, урод!       — Было бы за что платить! Вот, чем ты занимался на рабочем месте! — взрывается Морган, сжимая в кулаках грязные письма.       — Сам-то ты чем занимался?       Фрост с интересом наблюдает за этой перепалкой, не смея останавливать увлекательное действие. Он здесь пока единственный, кто держит оружие, и у него есть планы на обоих мужчин: подкачать из Моргана денежки, сколько бы там ни оказалось в итоге, и расплатиться с Дженсеном за то, что тот сделал с его братом. Он не слепой, и видит, что за небольшим надгробным холмом лежит еще один человек, судя по цвету брюк — шериф, но это его никак не беспокоит. Иначе он не стал бы тратить время зря.       — Да просто заткнись уже, ты всегда меня бесил.       — Я твой начальник, я и не должен тебе нравиться.       — Ты хрен моржовый, — заключает Дженсен, сердито отворачиваясь. И снова руки действуют быстрее мозга, хотя что-то такое и проскальзывает шальной мыслью во время их с Морганом содержательного диалога. Он хватается за рукоятку лопаты, которую прислонил к краю ямы перед тем, как начать копать руками, и со всей дури, не боясь, — как учил его Джаред — бьет ею по коленям Фроста. Тот вскрикивает от неожиданной боли, дергаясь и стреляя. Пуля проносится буквально в пяти сантиметрах от Моргана и разбивает на мелкие камни надгробный памятник в виде скорбящей девы Марии.       — Иисусе! — Морган запоздало пригибается, как если бы по нему началась настоящая стрельба, хотя с того расстояния, что разделяет его и Фроста, попасть в цель можно с закрытыми глазами. Он валится на бок, прижимая к себе мешок, а затем не ждет ни секунды — перебирает ногами и руками, чтобы вскочить и побежать в сторону леса. Фрост почти сразу же падает на колени, яростно мыча от боли, но отбивает второй удар лопатой рукой, словно она тоже состоит из стали. Инструмент падает в сторону, а Дженсен уже карабкается вверх из ямы, цепляясь ослабевшими пальцами за короткую траву. Делать это в наручниках катастрофически неудобно, поэтому он на грани осознанной паники выбивает носками ботинок клочья земли, пока пытается найти опору и закинуть колено на поверхность. Ему это почти удается, но потом он кричит от резкой боли, когда деловой ботинок со всей тяжестью наступает на его дрожащие пальцы. Фрост бьет его по лицу ногой, откидывая назад обратно в яму. Падение получается тяжелым и вышибающим весь воздух из легких. Дженсену даже кажется на какое-то мгновение, что он больше не может вдохнуть, но через несколько коротких спазмов, он все же хрипит, вдыхая. Под челюстью разрастается пульсирующий шар боли.       — Если ты думаешь, что я тебя убью, то ты ошибаешься, — тихо рычит Фрост. Даже в приглушенном лунном свете видно, как он раскраснелся и кривится, прихрамывая, но ярость еще держит его на плаву, в то самое время, как силы Дженсена стремительно угасают. — Сначала я прострелю тебе обе ноги и оставлю истекать кровью в этой яме. Если тебя кто-то найдет к моменту, пока ты не сдохнешь, я приду к тебе позже. Через день, неделю и месяц, чтобы сломать тебе обе руки.       Дженсен сглатывает сухим горлом, слушая угрозы и беспорядочно водя взглядом по холодным и далеким звездам. Он как-то незаметно для себя теряет связь с внешним миром, понимая, что слышит легкий шелест от могучей ивы, и вдыхает сырой, землистый, но такой прекрасный воздух. Это буквально секундное единение с природой наполняет его умиротворением, чтобы все вскоре сменилось неизбежностью. Он больше не думает о том, как отсюда выбраться. Не думает о том, как будет жить в страхе. Не думает о том, как планирует отомстить Фросту и Моргану за то, что они превратили его жизнь в ад. Он даже о Падалеки не думает, хотя что-то такое проскальзывает в его сознании перед тем, как он закрывает глаза. Его голова чиста и готова заполниться чистой агонией. Так оно и происходит.       Только вместо двух оглушающих выстрелов и пульсирующей боли в бедрах, Дженсен чувствует, как его всего накрывает тяжестью упавшего чужого тела. Какого черта?       Он открывает глаза, чуть ли не носом упираясь в чужое плечо, и находит в себе маленькую крупицу сил, чтобы скинуть с себя груз, но ничего не выходит. А потом он ведет взглядом выше, где замечает знакомый силуэт.       — Эй, Эклз, — зовет запыхавшийся Падалеки, проводя языком по красной от крови нижней губе. Он весь выглядит каким-то помятым, взлохмаченным и без любимой ковбойской шляпы. — Долго ты еще будешь валяться под ним? Я начинаю ревновать. Дженсен сдавленно смеется, хотя на самом деле очень хочется зареветь как какой-нибудь девчонке.       Падалеки спускается в яму и откатывает с Дженсена тяжелое бессознательное тело. Его силы и злости хватило на то, чтобы садануть лопатой до отметки «вырублен с первого раза». Выбираясь, Джареду приходится подсадить Эклза, потому что тот сам напоминает человека в отключке.       Они не обнимаются, не целуются и даже почти не касаются друг друга, хотя Джаред протягивает руку, и Дженсен благодарно ее принимает. Его голова все еще слегка шумит от пережитого шока, поэтому он не сопротивляется, когда Падалеки обхватывает его грязную кисть и тащит за собой. Он просто идет послушно за тем, за кем следовал последние несколько дней, словно их снова сковывают наручники, пусть они и болтаются только между запястьев Эклза. Уже выходя за живую изгородь, Дженсен немного приходит в себя.       — Подожди, — хрипит он, спотыкаясь на ровном месте, но продолжая идти. — Стой.       — Что? — спрашивает Джаред, оборачиваясь, и по его тону прекрасно слышно, как он на самом деле обеспокоен. — Черт, ты ранен, да? Что он успел с тобой сделать?       Падалеки просовывает свои широкие ладони под локти Эклза, чтобы ощупать бока, но Дженсен лишь вздрагивает и отходит на полшага назад.       — Я в порядке. Куда ты так спешишь?       — Сбежим из города, уедем далеко, тебя никто не найдет.       — Я пробовал, это не вариант.       — Тогда ты был один.       — Джаред, — Дженсен проводит языком по сухим губам, чувствуя вкус и крупинки земли. Он впервые называет Падалеки по имени, и это что-то окончательно ломает в нем, хотя он и не может понять что, чувствуя себя и так сломленным в каждой клетке. Конечно, они могут сбежать. И это будет прекрасно сбежать вместе с Джаредом. Но это все очень сильно противоречит тому, что должно случиться на самом деле. — Я не могу. Не могу больше бежать. Я должен остаться.       Падалеки выпрямляется и ссутуливается как-то одновременно. Его лицо испачкано кровью, но даже это не помешало бы Дженсену прикоснуться к его губам, если бы он только имел на это право. Решение остаться приходит к нему внезапно — времени особо раздумывать у него все равно не было. Если он снова сбежит, то уже будет некому рассказать, что миллиона у Дженсена нет, а он уже на своей шкуре ощутил, как хорошо и страшно работает сарафанное радио. Пусть даже если ему и придется отсидеть какой-то срок за подделку подписей, но на этот раз он максимально сильно постарается донести информацию, что Морган — сбежавший преступник, а Бэлл — продажный коп, выбравший себе неудачного компаньона. А еще про Фроста и его брата. Поверит ему кто-нибудь или нет, он не знает. Но… Джаред ведь в него поверил.       — Я понял.       Дженсен слабо и благодарно улыбается. До него только сейчас начинает доходить, что на самом деле произошло. Ему даже кажется, что он все еще лежит в той яме, потерявший сознание от болевого шока и позволяющий воспаленному воображению увлечь в себя в мир, где герой приходит на помощь чудовищу. Эта мысль заставляет Дженсена поднять руки, чтобы коснуться предплечья Падалеки. Вроде настоящий.       — Ну? — непонимающе спрашивает Эклз, разрывая прикосновение. — Чего стоишь? Иди. Копы скоро приедут, наверняка отец Марк слышал выстрел на кладбище.       — Да, ты прав, — соглашается Джаред, а сам не сдвигается с места. Вытирает рукавом куртки рот, шмыгает носом и бросает взгляд на свои грязные ботинки. Через секунды до Эклза доходит.       — Ты что совсем рехнулся? Вали отсюда.       — Нет.       — Не выдумывай.       — Кто это вообще был? — Джаред словно не слышит, что ему говорят.       — Фрост. Не знаю, как его зовут. Брат Мартина Фроста, который меня пытал, и которого я переехал на машине.       — Ты ведь сделал это исключительно ради самообороны?       — Боже, ну, кончено. Я кто, по-твоему? Аль Капоне? — Дженсен невесело усмехается. И добавляет чуть тише: — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.       — А я обещал остаться.       — Но ты уехал, — говорит Дженсен и видит, как на лицо Джареда ложится тень вины. Он хочет сказать, что уехал тогда, уедешь и сейчас. И ничего страшного в этом нет, ведь они никто друг другу, и это странное обещание, оно ведь возникло только потому, что Дженсену угрожала опасность, а теперь Фрост пойман, Морган в бегах, так что все, что теперь имеет значение — это чтобы хотя бы у одного из них было нормальное будущее. Но весь этот мысленный диалог застревает в горле. Выглядит как детская обида, глупо. Эклз прокашливается и меняет тему: — Как ты меня нашел? Что ты вообще здесь делал?       — Тебя искал. Ты ведь сказал, где зарыл клад. Под старой ивой на кладбище.       — Я же мог просто соврать.       — Но ты не соврал.       Отдаленные звуки сирены доносятся до их ушей почти одновременно. Падалеки оборачивается в сторону дороги, видимо, прикидывая, сколько у них еще есть времени, но с места так и не сходит.       — Ты… — Эклз хочет коснуться лица Падалеки, но руки опускаются, поднявшись лишь до уровня живота. Он и сам чувствует, как скоро момент их единения нарушится, а самое главное так и не сделано. — Упал? Или… Что случилось?       — Да ничего особенного. Просто разговор с теми двумя байкерами не задался.       Дженсен округляет глаза.       — Да, подловили прямо здесь. Я что так ужасно выгляжу? — Падалеки снова проводит рукавом по лицу, но подсохшая кровь уже плохо стирается сухой материей.       — Лучше?       — Все нормально, ты как настоящий Рокки.       Волнение в груди Дженсена растет с каждой секундой по мере того, как приближаются полицейские машины. Он находится в странном состоянии ужаса, смятения, смущения и безграничного счастья. Это что-то запредельно нереальное, трепетное и тоскливое. Они мнутся друг напротив друга, как два неопытных школьника, в ожидании, когда же вся администрация сбежится со своих кабинетов на улицу, чтобы взять ситуацию под контроль. И кто знает, что случится дальше. Может, и шансов на встречу у них больше не будет. Вдруг, это последняя подачка Мироздания? — Только…       Дженсен не уверен в своих действиях. Он боится. Он боялся сегодня весь день и вечер, по разным причинам. Из-за погони, из-за пистолета Моргана, что тыкался ему в бок, из-за реальных угроз Фроста. Все это приводит к тому, что он начинает напоминать себе один большой нервный комок, который просто не вправе расслабиться и действовать по собственному желанию. Сирена становится все громче, но стук собственного сердца заглушает этот звук. Дженсен очень хочет, чтобы Джаред его остановил, иначе это повлечет за собой много сложных событий. Но Падалеки замирает в ожидании, а пальцы Эклза наконец касаются уголка его губ, осторожно поглаживая-стирая кровь.       — Вот здесь немного, — тихо произносит он, не обращая никакого внимания на сине-красный отсвет за спиной Джареда. Дженсен так заворожен молчаливым разрешением, что на все остальное становится просто плевать. Даже если из-за спины выскочит Фрост с автоматом Томпсона наперевес, это не остановит его от того, что он собирается сделать. Они оказываются так близко друг от друга и в то же самое время, расстояние неумолимо растягивается между ними по мере того, как где-то сквозь пелену в ушах Дженсен слышит чьи-то быстрые шаги и командные слова.       — Стоять! Руки вверх! — разносится за спиной Падалеки, но тот не делает ничего из того, что ему приказывают, пока не преодолевает последний сантиметр и не касается своими губами губ Дженсена.

***

      Отец Марк не слышит, как под стенами его церкви проходят люди и как разворачивается драка, но сквозь сон отчетливо слышит выстрел и сразу же вызывает полицию. Он не глупый человек и понимает, что если где-то есть стрельба, значит, где-то совершается преступление. А моральные принципы не позволяют ему оставить все как есть и затаиться, лишь бы самому не попасть под горячую руку. На вызов приезжает только одна патрульная машина, но как только копы замечают целую автостоянку на подъезде к церкви, на которой еще стоит и машина шерифа, то дело сразу же принимает серьезный оборот.       Пока офицер Пак отстегивает кобуру и достает свое табельное оружие, его напарница офицер Леррой связывается со штабом, чтобы прислали подмогу, как можно скорее и как можно больше, а еще скорую помощь. Она точно не помешает, если шериф попал в беду, и рядом с его машиной припаркован подозрительный черный седан и пара мотоциклов. Подсвечивая себе путь фонариками и держа пистолеты наготове, оба полицейских быстрым шагом преодолевают расстояние от дороги до церкви. У ее стен они находят двух мужчин без сознания, один из которых побит сильнее второго. Рядом валяется пистолет, и офицер Леррой тратит несколько минут, чтобы достать платок и спрятать улику в специальный пакет. А заодно и избавить потенциальных преступников от возможности оказать вооруженное сопротивление в случае, если кто-то из них очнется раньше времени. Офицер Леррой остается рядом с подозреваемыми, обыскивая их карманы на предмет другого оружия. Тем временем офицер Пак следует дальше. Он освещает задний двор слева, тугую живую изгородь справа, и движется по аллее вперед. Он не спешит, осознавая, что остался без временного прикрытия, но вполне уверен, что справится с тем, чтобы обследовать местность. Свет от фонарика упирается в человека в коричневой куртке и джинсах, стоящего к нему спиной. Кажется, за ним есть кто-то еще, может быть заложник, а может быть сообщник. На раздумья, почему эти люди стоят так открыто посреди аллеи, хотя вокруг слышится сирена, времени нет. Офицер Пак выпрямляет руки с зажатым между пальцами пистолетом и приказывает сдаться. Он почти готов выстрелить, когда мужчина перед ним чуть сдвигается, склоняясь, но через долгое мгновение все же поднимает руки вверх, а потом разворачивается и щурится от яркого света, направленного ему прямо в лицо.       — Меня зовут Джаред Падалеки, я охотник за головами. Я все расскажу, только помогите шерифу Бэллу, он там дальше, на кладбище, у старой ивы. Он кажется, без сознания. И там еще один тип в яме.       Леррой заканчивает с байкерами, пристегнув на одного из них наручники. В этот момент выходит отец Марк, а к небольшому столпотворению машин у дороги присоединяется еще три: две полицейских и одна скорая. С этого момента все идет куда быстрее. Двое копов и один фельдшер осматривают байкеров, стараясь привести тех в чувство, и если нет никаких серьезных повреждений, то загрузить их на заднее сиденье патрульной машины. Еще двое вместе с Леррой отправляются на кладбище, чтобы в указанном направлении отыскать шерифа и другого подозреваемого. Пак заключает несопротивляющегося Джареда Падалеки в наручники и отводит обоих мужчин к своей машине. Один из них притормаживает, когда они проходят мимо очухавшихся байкеров, но Пак не дает им возможности засматриваться слишком долго. Потом во всем разберутся. Вести разносятся быстро. Пока Пак и другие копы везут пойманных заключенных, по рации передают, что с шерифом Бэллом все в порядке. Но больше никого на том месте они найти не смогли. В участке их уже ждут все наготове.       Джаред Падалеки рассказывают всю историю от и до. Его документы проверяют не так быстро, как хотелось бы, но вскоре его показания подтверждаются словами шерифа Бэлла. Тот отказывается ехать в больницу из-за какой-то шишки и принимает активное участие в допросе. Со вторым оказывается все куда проще. Разыскиваемый Дженсен Эклз уже почти неделю висит у них на доске «почета». Чак и Хикс выглядят второстепенными персонажами, потому что ничего путного сказать не могут. Сваливают все на какого-то мужчину в деловом костюме, который пообещал им по две штуки баксов каждому, если они помогут поймать некоего Эклза. Что они все делали на кладбище, становится ясно, после того, как все истории складываются воедино.       Допрос проводится почти всю ночь, ни у одного из участников нет даже намека на усталость и желание лечь спать, все слишком возбуждены. Шериф Бэлл больше обычного раздает указания и даже проводит короткую беседу с Эклзом наедине. Никто из сотрудников не препятствует этому.

***

      Первым выпускают Падалеки. Шериф лично приносит извинения за недоразумение и предупреждает, что его премия за поимку Дженсена может быть слегка под вопросом, поскольку в деле появились новые сведения. Джаред чувствует себя очень уставшим, чтобы возражать. Вместе со словами Уильям Бэлл протягивает ковбойскую шляпу Падалеки, которую его ребята подобрали рядом с местом драки.       Джаред принимает это как факт, без какой-либо внутренней агрессии, что выходя на утренний свежий воздух, находится мало того, что без машины, так еще и без цента за душой. Это должно бы его опечалить или разозлить, но на самом деле Джаред чувствует себя легким, свободным и опустошенным. Он садится на ступеньки, те самые, по которым взбегал вчера ночью, чтобы попросить о встрече с шерифом, и бесцельно наблюдает за проходящими мимо людьми. На него бросают косые взгляды, хотя лицо умыто (Дженсен, вот врушка, немного испачкался, как же!), а глаз припух не так уж и сильно. У него нет какого-то определенного плана, вроде как дождаться второго дыхания, а потом вернуться и потребовать объяснений уже более настойчиво. Почему ему не заплатят премию за Эклза, ведь он его доставил? И второе — почему этого самого Эклза не освободят, если он ни в чем не виноват? Но если в участке уже все знают, что на самом деле произошло, то сам Падалеки ограничивается лишь историей со своей стороны. Конечно же, никто не посчитал нужным объяснить ему толком, что случилось. Это тоже можно включить в список требований. В конце концов, он заслуживает этого.       Вообще-то мысль о втором дыхании ему нравится. Все равно делать больше нечего. Некуда идти, не на что жить. Обстоятельства сами предлагают ему устроить тут голодную забастовку на случай, если шериф встанет в позу и выгонит Падалеки без права на удовлетворение своих запросов. Его даже могут арестовать за нарушение порядка, и это тоже идея, так он сможет оказаться рядом с Эклзом. Глупость, конечно. Кто станет пускать свою жизнь под откос и ставить черное пятно на своей репутации, чтобы быть с человеком, которого знает от силы всего три дня. И то половину этого времени все чувства находились у отметки «раздражение». Но последний поцелуй все перевешивает. Поцелуй на темной аллее под лунным светом. Несмелый, трепетный и очень волнующий. Если бы Джаред ничего не чувствовал, стал бы он сидеть на этих ступеньках, постепенно осознавая, как сильно его пробирает дрожь от тоски?       Бессмыслица, достойная сопливого романа, где парень влюбляется в парня-натурала. У них случается небольшое приключение, а потом каждый вспоминает, что жизнь — дерьмо, а Мироздание никогда не раздает бесплатных конфет. Какая-то женщина поднимается в участок, звеня своими каблуками, а за ней следует еще одно движение, только совсем близкое.       — Давно ждешь? — спрашивает Дженсен, усаживаясь рядом. В его волосах еще темнеет могильная земля, а костяшки пальцев, что он осторожно мнет между своими коленями, красные и содранные. Падалеки отмечает все это одним быстрым взглядом, но в основном он смотрит в зеленые глаза, не понимая, замечал ли он раньше, какого они цвета на самом деле.       — Нет, — голос Джареда звучит беззаботно, но он весь напоминает себе незрелого пехотинца на минном поле, — только присел.       — Ясно. Слышал, тебе за меня не заплатят, мне очень жаль.       — Тебя освободили, — это не вопрос. Хотя, разумеется, мог бы им быть. Запястья       Дженсена, наконец-то, больше ничего не связывает, да и охраны за спиной не видно.       — Относительно. Шериф Бэлл снял с меня все подозрения. Конечно, будет еще много бумажных разбирательств, но формально да. Все.       Это очень хорошая новость, Джаред действительно рад, пусть сам еще до конца этого не осознает. Он молчит, ожидая услышать что-нибудь еще, потому что ему кажется, что он заслужил знать чуть-чуть больше, чем сухой и немного очевидный факт. Дженсен замечает это, придвигаясь к Джареду ближе, когда рядом с ними снова кто-то проходит.       — Ладно. Мы с шерифом договорились. Я не сдаю его, а он не сдает меня. Когда ты вчера уехал, в машине поджидал Морган. Видимо, он обещал Бэллу какие-то деньги за помощь в нахождении денег. Они старые друзья, учились вместе в школе, часто ездили семьями отдыхать и все такое. Да и это вроде как не нарушало закона. Просто перед тем, как меня отдать под суд, выяснить, где деньги, иначе это сделало бы Моргана банкротом. Все вроде шло по плану, только вот шерифу не понравилось, что нужно было раскапывать могилу. И тогда Морган показал свое истинное лицо. Бэлл даже не знал, что в мешке не деньги, а чеки, и как все было на самом деле. И теперь он подает на старого друга в розыск. Счет уже заморозили, но сукин сын успел снять все сбережения. Наверное, он думал, что сможет замять это дело. Отыскать чеки, сжечь их, к примеру, пополнить обратно счет и вернуться к своей прежней жизни. Не знаю. Может он сразу знал, что ничего не выйдет. Или подстраховался. А теперь Морган в бегах.       — И Фрост тоже.       — Да, и он тоже. Думаю, мне стоит почаще оглядываться назад, пока я не смогу уехать отсюда подальше.       — А куда хочешь поехать?       — Не знаю, — качает головой Дженсен. Он должен бы выглядеть немного веселее для человека, с которого только что сняли все обвинения. — Я бы хотел покататься, посмотреть мир. Сделать что-нибудь хорошее после того, как чуть конкретно не облажался.       — Из тебя вышел бы отличный охотник за головами, — слабо улыбается Джаред. Он говорит не всерьез, просто слова приходятся к месту. Но видит удивленную заинтересованность в глазах Дженсена.       — Думаешь?       — Почему нет? Это хорошее дело, заодно посмотришь на мир. Поймаешь Моргана и Фроста. Может, даже еще пересечемся когда-нибудь с тобой.       Падалеки не давит на жалость. Не выманивает то, что сложно получить, не задав конкретный вопрос. Он, правда, думает о том, что не должен навязываться, несмотря на то, что между ними — как ему кажется — зародилось что-то теплое и нежное. Это наивно и граничит с тем фактом, что отношения, основанные на экстремальной ситуации, не живут долго. Да и какие могут быть отношения, если Дженсен сам признался, что не гей. И это еще раз подтверждает: даже их последний поцелуй был ничем большим, чем просто секундным порывом.       — Джаред, — неопределенно начинает Эклз. Кажется, это не слишком приятная для него тема. Еще бы, после всего того, что он пережил, и когда теперь находится в относительной безопасности, то можно и признаться самому себе, что спать с другим мужчиной — это не совсем не то, что он рассчитывает делать по жизни. Тот самый неловкий момент, когда после первого свидания пора сказать «прощай», потому что больше не планируешь тратить время и силы на человека, с которым тебе не по пути. Джаред это все прекрасно понимает. И самое главное, он не хочет, чтобы водоворот его невеселых мыслей был озвучен. Даже думать об этом больно.       — Да все в порядке, — отмахивается он, и добавляет несмело, ведь никогда прежде с его уст не слетал нужный набор звуков, — Дженсен. Я все понимаю.       Внезапно находиться рядом с Дженсеном становится невыносимо. Джаред поднимается с места, намереваясь собрать в себе всю беззаботность и легкость, чтобы попрощаться. С глаз долой, из сердца вон — вот, как обычно, говорят. Эклз тут же подрывается с места, опускаясь на ступеньку ниже. Смотрит исподлобья, преграждая путь, и немного мнется перед тем, как открыть рот.       — Ты не можешь.       — Прости?       — Ты не можешь бросить меня после всего, что между нами было.       Джаред торопеет от этих слов, пытаясь вложить их в свою голову, но этот кусок мозаики слишком огромный и яркий в его черно-белой картине. А Дженсен продолжает, не давая даже себе глотнуть достаточно воздуха.       — Ты целуешь меня, спишь со мной, — тихо произносит он, — а теперь строишь из себя крутого ковбоя, которому пора в путь, без сожалений бросая очередную шлюху, — люди с улицы оборачиваются, глядя на них, прислушиваются, но Джаред смотрит только на взволнованное лицо Дженсена. — Скажи, что все это было глупой ошибкой, и только тогда вали ко всем чертям.       Джаред немеет. И молчит достаточно долго, чтобы Дженсен расценил это по-своему. Его шея покрывается стыдливым румянцем, а сам он больше не ждет ответа, разворачивается и быстрым шагом уходит прочь от участка. И от Джареда. Только когда Эклз преодолевает почти пятнадцать метров, до Падалеки доходит, как до Луны. Ему не привыкать гнаться за Дженсеном, так что и здесь особых проблем не возникает. Он преграждает ему путь и обнимает ладонями за плечи.       — Какая нахрен ошибка, Эклз? — выпаливает Джаред. — Да ты лучшее, что со мной было.       — Тогда какого черта ты меня отшиваешь?       — Я не… Ты ведь сам сказал, что не… — Падалеки не решается произнести это слово вслух в десяти метра от полицейского участка, где полно людей, которые могут счесть это за преступление, хотя официально оно перестало таковым являться еще в 60-х.       — Да, сказал, и что теперь? Я ведь вчера… — Дженсен мягко расслабляется в руках Джареда. Он не кричит и не строит сцены, ему даже, кажется, вообще все равно, как это выглядит со стороны. — Поцеловал тебя. Это вообще ничего не значит?       Падалеки отпускает Дженсена, хотя всеми силами хочет сейчас сделать все ровно наоборот. Прижать к себе, расцеловать лицо, проявить свои настоящие чувства. Эти желания так сильно распирают его, что еще немного, и он просто лопнет. Прямо на глазах у дюжины свидетелей.       — Значит.       — И?       — И я тоже хочу тебя поцеловать. Если бы мог, прямо сейчас бы снял номер и отвел тебя туда.       — Мы можем пойти ко мне.       — Ты серьезно?       Дженсен фыркает, качая головой.       — Ты хочешь, чтобы я передумал?       — Нет, — отвечает Джаред. Он не тешит себя иллюзиями, что между ними теперь будут сказочные отношения, если будут в принципе. Ведь суть момента в том, что сам он прекрасно знает, что такое быть геем, что означает быть изгоем для семьи и друзей, и как с этим жить уже почти десять лет. — Но я хочу, чтобы ты хорошенько об этом подумал.       — У меня вся ночь была на раздумья. И вчерашний день. Я хочу этого. И не спрашивай, правда это или нет. Я и так чувствую себя ужасно глупо, признаваясь тебе во всем этом.       — Далеко живешь?       — Не очень.       — Презервативы есть?       — Что?       — А смазка?       — Боже, Джаред, откуда?       — Ну, хотя бы чистые простыни?       — Ты издеваешься надо мной, да? — Дженсен все понимает, когда видит довольную улыбку Падалеки. Он и сам улыбается, смущенно скребя подушечками пальцев крошки земли у края волос на лбу.       — Немножко, — Джаред обнимает его за плечо, побуждая возобновить движение, только уже бок о бок. — Это потому что я балдею от того, как ты смущаешься.       — Это что такая месть? Теперь твоя очередь ставить меня в неловкое положение?       — Ну, в каком-то смысле да.       Дженсен делает глубокий вдох.       — Не верю, что обсуждаю с тобой такое.       — Ну, мы можем обсудить и кое-что другое. Наше партнерство, к примеру.       На размышления уходит примерно секунды две.       — Мне нравится. Я бы хотел работать с тобой. Стать самыми знаменитыми охотниками за головами, чтоб у всех коленки дрожали от наших имен.       — И я даже знаю, с кого мы начнем, — говорит Падалеки, снова вдыхая еле уловимое солнечное тепло, исходящее от Дженсена.       Он улыбается в ответ на улыбку.