Трезвость — зло

      Панические атаки — одно из самых пренеприятнейших событий, что происходило с Клаусом на протяжении его тридцатки. Можно смело заносить их в список «Как бы не сдохнуть от этой херни». Началось это в 14. Он тогда ещё не понимал, что за херня такая сосёт его внутренности, плетя из них невероятные морские узлы.       И так на протяжении всех этих лет. Эта херотня может начаться совершенно внезапно. В самый неподходящий момент скрутить тело клубком и не выпускать из своих тисков. Первые болезненные спазмы появляются где-то под желудком, будто там сжимается сразу несколько вакуумов. Потом эта мразь расходится пульсацией по всему телу, медленно сжигая каждый сантиметр тканей, проникая в вены и тромбируя их. Ледяные какие-то дьявольские тиски сжимают горло, перекрывая доступ воздуха и не позволяя нормально дышать. Тогда Клаус начинал дышать ртом, а после появлялась первая непрошеная блестящая слеза.       Это было больно. В одном этом слове заперто сразу несколько ассоциаций, и все они убивают. Больно физически, ментально. А потом тревожность добиралась до мозга, врезалась в него тысячами тонких игл.       Клаус метал глазами в поисках помощи, скрючившись на полу в неразборчивый комок. Он хотел кричать, но боялся. Хотел смеяться от этого глупого беспричинного страха, но из глотки выходили только сиплые крики. Он буквально захлёбывался в собственном воображаемом дерьме, и никто не мог не хотел помочь.       Самое страшное, что это продолжается уже второй десяток. Что нет лекарства, лечения. Есть только всепоглощающая паника, занимающая всё внутреннее существо парня.       Возможно, он просто не пытается вылечиться, избавиться от этого. Тешит себя тем, что стойко терпит это дерьмо и готов терпеть столько же. Ведь он, блять, должен это терпеть.       — Идиот…       У Шестого будто чуйка на это. Он всегда прибегает либо в начале атаки, либо ближе к концу. Но он всегда рядом. Он есть. И это осознание рождает в Клаусе желание пытаться. Хотелось бороться с этим, противопоставить все силы.       А потом Бен кладёт ладонь на щёку, обнимает. И Клаус плачет. Плачет снова и так стыдливо. Потому что ему нравится. Ему нравится, что его жалеют. Не Ваня, не Мама, не отец, а именно Бен. Именно с ним не получается взять себя в руки.       Хочется раствориться в этой его бесконечной доброте и понимании. Укрыться одеялом его нежности, которую он дарит только в такие моменты. Вдохнуть его любимый запах, действующий как самое лучшее успокоительное.       А потом Бена не стало. Не стало его поддерживающих слов, объятий и незаметных прикосновений. И стало вдруг так холодно одному. Будто Клауса закрыли в новый ледяной склеп, только с стеклянными мутными стенами.       И он поклялся. Поклялся самому себе, что переживёт, сумеет жить дальше. Если сможет видеть призрак брата, если он придёт к нему.       Но он не пришёл. Будто кто-то с особым хладнокровием оборвал связь между ними. И с каждым днём Клаусу было всё труднее справляться с одиночеством. Он так жаждал вызвать призрак Бена, но тот всё не приходил по неизвестным причинам.       И он сдался.