Заново

      - Заново. – Наотмашь, будто хлесткая пощечина бьет по ушам звонкий женский голос. Цзян Чэн привычно поднимается, хотя ноги у него ходят ходуном от напряжения.       Полуденное солнце немилосердно раскаляет горячий песок под ногами, темные ткани одежд и закаленный металл мечей почти докрасна: прикоснись – и точно обожжешься. Кому-то стало плохо – в сени деревьев собралась стайка адептов, с которых градом льется пот, - за всю пятичасовую тренировку у них есть лишь десять минут под тенью раскидистого дерева, прежде чем и на этом островке спасительной прохлады их настигнет грозный голос.       У Цзян Чэна и этого нет. Вместо мыслей о спасительной тени он угрюмо сжимает меч и, под пристальным прищуром фиолетовых глаз бросается очертя голову на напарника, повторяя движения Сань Ду, раз за разом, пока не послышится, как приговор, звонкое слово:       - Заново.       Это значит, что Цзян Чэн все еще недостаточно хорош, и десятилетний наследник Ордена Юнь Мэн кусает губы от досады, покрепче стискивая меч. Голова у него нещадно кружится.

***

      - Но, дядя…       - Это все, на что ты способен? – холодно спрашивает Цзян Чэн, отгоняя воспоминания и окидывает взглядом племянника.       Мальчику в золотистых одеяниях перед ним – только позавчера исполнилось десять, но все же росчерк его оружия с силой, не свойственной ребенку, отбивает атаки сразу двух адептов, как это делал когда-то предыдущий хозяин меча. Мальчишка устал, мальчишка выдохся: слегка подрагивает лезвие Суй Хуа на свету от мелкой дрожи рук, движения становятся грузными, неловкими, и пот уже давно застилает глаза – того и гляди, оступится, - но он, Цзинь Лин, не оступается.       - Еще раз. – Разносится сухой и безжалостный голос Цзян Чэна по площадке, - адепты кланяются, возвращаясь на исходные позиции и бросают сочувственные взгляды через плечо на согнувшегося пополам Цзинь Лина, пытающегося отдышаться. Тот действительно дышит будто выброшенная на берег рыба, но едва раздается глухой хлопок ладоней – подрывается, бесконечной вереницей шагов уходя от смертоносных ударов.       Все познается в сравнении – и Цзян Чэн это неосознанно чувствует тогда, когда впервые поднимается на наблюдательную трибуну, занимая место матери – с этой высоты Цзинь Лин кажется не более, чем смутно знакомым крошечным золотым пятном, и от этого осознания внезапно щемит сердце.       «Давай же», - безмолвно произносит одними губами Цзян Чэн, и неотрывно следит с тщательно затаенным переживанием за тем, как мечутся на поле три искры - две фиолетовых и желтая. Сейчас Цзян Чэн видит в нем не только гордость и упрямство отца – худшие черты, которые он мог перенять у родителя, - нет, он видит и кое-что помимо этого. Он видит в этом ребенке отражение себя самого, и не хочет, чтобы страхи, ставшие явью Цзян Вань Иня, хоть когда-либо стали страхами и для Цзинь Жу Ланя. Он видит в этом ребенке себя – и это его злит.       - Защищай корпус, на ночной охоте никто не будет тебя щадить! – кричит Цзян Чэн с трибуны, на которой он – единственный судья, и мальчик вздрагивает будто его, как минимум, огрели плетью; но Цзян Чэн вновь замолкает, и танец меча продолжается под аккомпанемент металлического звона.       Все верно, он видит в этом ребенке себя – и отчаянно, всеми силами старается этого не допустить, потому что знает: Цзинь Лин должен быть сильным. Он должен быть сильнее, лучше чем Цзян Чэн был когда-то, – и тренировки становятся изнурительнее, дольше и тяжелее, и длятся они пока ребенок не валится без сил на колени, – только тогда его дядя скупым жестом останавливает адептов.       - Этого мало, господин Цзинь. – Бросает Цзян Чэн прежде, чем развернуться, спускаясь с трибуны – и он уже не видит боли в лице мальчишки от его слов, когда один из самых родных людей растаптывает его старания четырьмя тяжелыми словами, ввергая в тихое отчаяние. Сань Ду Шеншоу попросту не знает, что за кнутом всегда должен следовать пряник. Сань Ду Шеншоу, как и Цзян Чэну невдомек, что на свете существует мифическая «ласка».       Он делает то, что должен, и в чем он хорош – и он воспитывает из Цзинь Лина бойца, способного дать отпор любому, воспитывает жестко и беспощадно – как умеет. Он делает так, чтобы шепотки за его спиной о его же семье никогда не давали поводов для расстройств, но не замечает, как сам становится главным расстройством в жизни единственного родного человека.       Он старается сделать как лучше, - так, как считает будет правильным – и упрямо не замечает полных надежд взглядов, украдкой бросаемых на него, раз за разом вкладывая в чужие руки тяжелый меч – как ему кажется, закаляя характер. Цзян Чэн не знает, что вместо закалки под вечным давлением эта сталь может стать хрупче весеннего льда.       Один разговор по душам, и хриплый, усталый ответ на одно отчаянное «почему?!» – «Я просто хочу, чтобы ты смог справиться со всем, с чем не смог справиться я» - вот и все, что им требуется, но оба они – слишком горды, чтобы выворачивать душу, несмотря на то, что роднее людей у них больше нет.       Не это ли не успела сказать ему Мадам Юй, не это ли отчаянно жаждал услышать в свое время Цзян Чэн?       - Заново. – Хлестко звучит над тренировочной площадкой слово человека, чье сердце обливалось, захлебывалось кровью при виде содранной кожи на чужих ладонях.       Он безжалостно дает команду, и адепты становятся наизготове, поднимая мечи.       Круг замыкается – колесо Сансары делает полный оборот.