your heart

запись I

      Белый халат, с жёлтыми тенями от складок, забывается сразу же, оказываясь на спинке скрипящего, старого стула у стены, обклеенной резными обоями. Множество витков и стеблей сплетаются между собой, а бутоны цветов так и не раскрываются, но смотрят острыми носиками вверх, словно обратили внимание на солнце, отдались ему. Светило всходит на небо с другой стороны планеты, на их небе высится бледный спутник — маленький, потерявшийся, запутавшийся на своей же орбите, уставший. Посреди тёмно-синего покрывала, с пятнами и клочками чернеющих туч, он отражает свет и отпускает его ещё одним полотном через окно, на пол, где он растворяется под натиском искусственного жёлтого освещения.       Коори садится к углу стола, громыхая стулом и стуча его ножками по полу, пододвигаясь. Вся столовая поверхность завалена документами, справками, законными вне закона письмами, блокнотами с записями пациентов и старыми окурками. Коори морщится и не жалея сметает со стола часть бумаг рукой, постукивает по краю ногтями и тяжело вздыхает. Сняв очки, протирает глаза и силится не лечь на стол, лбом в надпись врачебным почерком “гиповитаминоз”.       За дверью — лаборатория и раздражающе-настораживающие стоны и вздохи, шипение, а то и выкрики противного, похожего на человеческое “ненавижу”, только невнятное, и “пожалуйста, простите”. “За что?” — Коори не хочет понимать и вынимает сигарету из-за уха |дешёвое аудио-порно, хотя секс с подопытными не запрещается законом|, |а мораль — о! как мелодично то забытое слово! — так и норовит красиво дать по морде.| |дорогой профессор соблюдал бы её правила, да не с кем даже соперничать| — |соперников сожрали лабораторные крысы. анекдот.|       Щелчок зажигалки и резкий запах крепкого табака. Во рту скапливается слюна, и привкус после фильтра хуже собачьего кала.       Долгая затяжка, нервное постукивание ногтями по исцарапанному столу.       |как вчера помнит: разбросанные, порванные (зубами) бумаги, почти перевёрнутый этот самый стол, пришлось переклеивать обои (прошлые, цвета топлёного молока, были лучше) и покупать новые стулья. на коленях — точно животное, с мягкой белой шерстью, сухим носом — болеет? — и сильными руками, которые теперь сжали ладонь Коори во сне. скотина. а Фуруте нравится. до сих пор.|       Он берёт свой старенький, с покоцаной обложкой блокнот, открывает последнюю страницу, в самом верху которая уже исписана чёрной пастой, кривым почерком из-за спешки. Вспоминает сегодняшнее число, глянув на часы — три часа сорок три минуты ночи, — пишет день, месяц, год |время летит очень быстро, дружок|, и появляются первые записи за сегодня: всё без изменений, субъект изувечен и изнемождённый, профессор планирует оставить эксперименты на неделю, вколов пару доз reb-а¹. По плану отстают, как обычно.       Вздох и нарастающая тревога и дискомфорт. Ручка сжата между пальцами так сильно, что фаланги начинают побаливать. Губы сливаются по цвету с кожей, когда он их закусывает, а потом приобретают свой естественный — бледно-розовый — вид |они покоцанные, словно обложка блокнота. сухие, как очередная его страница.| Коори прикасается к ним задним концом ручки, хмурится, считая, сколько ещё так может продолжаться |пока Фурута не сдохнет, как и Миледи — лабораторная белая крыса?|       Дверь отворяется резко, ударяется о стену, привлекая к себе внимание. Коори поворачивается, чуть не вскакивает и смотрит на профессора. Фурута снимает грязные — в крови, слезах и липких слюнях — перчатки, сразу же отправляет их в мусорку, как теперь называется ящик с письмами от “Учёного собрания” |Коори так и видит: на стендах у конференц-зала вперемешку со статьями о человеческих железах, миокарде, нервной системе и лечении СПИДа висят лозунги “Отмотаем своё время назад и сделаем шаг к прогрессу!” и “Создадим наш дивный новый мир!” провокация, ложь — так написано большими красными буквами “МЫ ЕСТЬ СВЕТ И СПАСЕНИЕ”.| Он тушит сигарету о край стола и кидает окурок на чью-то историю болезни.       — Есть прогресс? — Фурута тихо смеётся и улыбается широко, с хитринкой. Поднимает глаза на Коори, так и отвечает: “Знаешь ведь, что нет”.       — О мой милый доктор, — нараспев, под стук каблуков лакированных туфель. Коори морщится, когда Фурута подходит и садится рядом, взяв за спинку скрипучий стул. — передо мной — тупая безнадёжность. — говорит так, словно никто из них этого не знает. — Я, клянусь, потерялся.²       — У вас кровь, — Коори показывает на подбородок, в каком месте красуется багровый мазок, как будто акрилом.       — Шогай³ слижет, — Фурута хмыкает в ответ на компаньонское “отвратительно”. Смотрит на стол, — Рабочее место нужно держать в чистоте, Уи-сан, — и толкает носком туфли папку, попавшую под ноги.       Безмерное уважение и восхищение мешается с обыденным отвращением к “естественно безобразному”. Коори скребёт пачку ногтем и смотрит сквозь него.       — Без меры курите, — кивает — правда ведь.       А потом они молчат, смотря сквозь друг друга и думая о своём, но общем.       Обычные разговоры почти сошли на нет. Теперь они наполнены множеством медицинских терминов, каламбуров и элегантной брани. Молчанием и взглядами, после которых всё ясно. Оба женаты на работе, на одной и той же. Для друг друга — любовники без извращённого, человеческого подтекста |Фуруту интересуют лабораторные крысы. он с ними и лизаться, и ебаться всегда готов. Коори предпочитает гордое одиночество.|       — Я так стар, — Фурута улыбается уголками губ и откидывает голову к потолку. Грудную клетку потряхивает безмолвный смех.       — Я старше вас на два года.       — Правда? — оба улыбаются. Абсолютная.       Из раза в раз, из года в последующие года. Фуруте и правда осталось не долго |он тает на глазах. ты видишь даже детали, которые тщетно он пытается спрятать. он слабеет, устаёт, чахнет. его энергия и жизненные силы убывают всё больше, и процесс необратим. ты уверен: эксперименты ни к чему не приведут. бесполезно жить.|       — Ещё совсем немного, Коори, — Фурута трёт лицо, продолжая (истерически) смеяться. Коори смотрит. — Потерпи меня совсем чуть-чуть, и я исчезну из твоей жизни на-веч-но, — дыхание надрывное и нежелательное. Он лезет к нему за лаской и успокоением |до какой ступени отчаяния нужно подняться, чтоб сдаться?| Коори против, держит на расстоянии вытянутой руки, упирается ею в сердце |оно бешено бьётся под ладонью, словно вкололи адреналин.|       — Бред, профессор, — |он запутался в мыслях и происходящем.| — Ещё не тот час, чтобы об этом говорить.       Фуруту клонит в сон, и он кивает.       Четыре утра.       |ещё несколько чёртовых лет, а там делай, что хочешь, милый.|       |ещё несколько лет и тысячи попыток оставить твоё имя не стёртым.|       |тысяча тысяч чувств взорвутся и будут равносильны атомному взрыву.|       |только подожди.|       |в аду горит тысяча свечей, и все тебе.|

запись II

      — Реакция на свет... — глаз ослепляет маленький фонарь, зрачок сужается, и Коори оттягивает веки второго, ослепляя и его, — ...в норме, — он убирает его в нагрудный карман, пока субъект часто моргает и хмурит тонкие брови.       Каждодневная процедура в полдесятого утра — осмотр Номера Двести Сорок — вызывает у Коори странное ощущение, и после него хочется помыть руки или изучить подопытного тщательнее: раздеть, распороть, копошиться в нём и уже найти ответ на все волнующие вопросы. Мерзость.       Он задирает белую робу, и Двести Сорок берёт её край, придерживая у груди. Молчит. Почти всегда молчит — нечего говорить; не знает, что и зачем. Не услышат — понял за три года пребывания в лаборатории (пыточной).       Фурута наблюдает за ними краем глаза, записывая слова Коори в карту.       Коори проводит руками по оголённым бёдрам и нажимает на кожу пальцами до белых пятен. Двести Сорок напрягается и прижимается спиной к стене, руками сжимает край робы и простыню под цвет.       — Расслабься, — они смотрят друг на друга: Коори — исподлобья, Двести Сорок — прямо, кусая губы и кивая, расслабляет плечи. Дотрагиваясь до лобка кончиками пальцев, Коори проводит по члену рукой, и Двести Сорок характерно вздрагивает, толкаясь навстречу и немного подбирая ноги под себя. Серые глаза смотрят на Фуруту, который по-доброму улыбается в ответ и продолжает записывать что-то. Коори осторожно берёт Двести Сорок за руку, обращая на себя его внимание, и опускает робу к ногам. — Ничто не тревожит? — спрашивается не только про боли в теле.       — Шум, — Коори редко слышит его голос и чёткие слова, которые чеканятся, как монеты, поэтому на пару секунд впадает в ступор прежде, чем понимает смысл жалобы. — Он не даёт мне спать, — и это видно по теням под глазами.       Номер Двести Сорок почти как труп. Его кормят пять раз в день, соблюдая дневную норму всех питательных веществ, и всё равно он остаётся худым до выпирающих рёбер — слишком много энергии уходит на эксперименты. На Фуруту. Его кожа бледная-бледная, обтягивает твёрдые мышцы, вены через неё видны чётко. Тренированный и всё же хрупкий. Сделай одно неверное движение, второе — и он сломан.       Коори нажимает на челюстные мышцы пальцами, и Двести Сорок открывает рот, в котором оказываются пальцы. Он проводит ими по языку, внутренней стороне щеки, толкается к горлу, и Двести Сорок давится до выступающих слёз, чувствует спазм — рвотный рефлекс.       — Выделение слюны обильное, — Коори снимает перчатки, и Фурута делает последние штрихи, завершая записи. — Сходите с ним в душ, а я принесу завтрак, — Коори смотрит на него из-под чёлки. — Не задерживайтесь, пожалуйста.       — Вы знаете, как я распределяю наше время, Уи-сан, — Фурута легко поднимается на ноги и порхает возле него, крутясь вокруг себя, только потом подходит к Двести Сорок, притягивает к себе за руку и прижимает, гладя по голове.— С точностью до секунды, — усмехается на хмурое выражение ассистента. — Морщины, Уи-сан, — Коори смотрит то на него, то на субъект, уткнувшийся носом в плечо Фуруты. Совсем ручной. Они разворачиваются, и Фурута тут же начинает стягивать с себя халат. — Мы с Шогаем постараемся быстро управиться и лишний раз вас не злить, — скрываются за неприметной дверью, и мокрые перчатки отправляются в стену под яростное пыхтение доктора.       — Не утруждайтесь, вы уже.       Перед тем, как выйти за пределы лаборатории, замечает обеспокоенный взгляд серых глаз, но не придаёт этому особое значение.       Десять минут проходят, словно считанные мгновения, и Коори с подносом в руках наблюдает, как Номер Двести Сорок нерешительно садится за их, мать его, стол, а Фурута подсаживается рядом, ставит на стол локоть и подпирает кулаком щёку; улыбается, как кот. “Возьмите стул и присаживайтесь, Уи-сан” звучит приторно сладко; “Вы снова курили, Уи-сан?” звучит, как снятие скальпа и операция по промывке мозгов. Коори морщится, ставит поднос перед Двести Сорок, наклоняясь слишком низко и чувствуя, как он напрягся, хмыкает и осуждающе смотрит на профессора.       — Мы говорили об этом, Фурута, — Коори берёт их порции со столешницы и передаёт ему из рук в руки.       “Мне плевать”, — передаётся через отстранённое “да-да”. Злит.       Коори садится напротив, придвинув стул с удобной спинкой, слышит профессорское пожелание “приятного аппетита” и принимается за свою порцию, понимая, что он кошмар как голоден. Замечает тот же взгляд и поднимает глаза на Номера Двести Сорок, пока он не опустил голову к своей тарелке |ты не любишь его любопытство, не любишь его заинтересованность в тебе, не любишь обеспокоенность и страх в серой радужке глаз, не любишь его — не любишь подопытных белых крыс.|       Двести Сорок почти не смотрит в тарелку: накалывает куски овощей на вилку и кладёт в рот, также — с “глазуньей” и чёрным хлебом. Вместо новостей и утренних программ по пыльному телевизору — без конца тараторящий Фурута. Он перечисляет планы на сегодняшний день, говорит про тренировки, опыты, “не волнуйся, будет не больнее вчерашнего”, книги и здоровый сон.       — На что похож тот шум, который мешает тебе спать?       — Голоса, — отвечает Двести Сорок и смотрит то на сияющего Фуруту, то на напрягшегося Коори.       |в его представлениях, профессор — светлое, обжигающее, но греющее. доставляет боль.| |а ты для него как холодный, потерявшийся на собственной орбите спутник, лицо потерянной надежды непонятно на что.|       Фурута ставит обе руки на стол, а на пальцы кладёт подбородок.       — Вот как? — наклоняет голову чуть вбок. — И что мне сделать, чтоб голоса тебя не тревожили? А, Канеки-кун?       Канеки отодвигает тарелку от себя так резко, что из неё выпадает вилка.       — Спасибо за завтрак, было вкусно.       И над всеми нависает тишина. Канеки убирает ладони на свои колени и сжимает пальцами робу. Смотрит на Коори, сжав губы, на что он изгибает бровь.       — Уи-сан, — Коори без претензий и лишних слов поворачивается к Фуруте, — вы же видите, что Канеки...       — Номер Двести Сорок, — перебивает, чуть ли не рыча цифры.       — ...Точно, — уголок губ Фуруты заметно дёргается. — Так вот, сделайте милость, помогите сегодня субъекту уснуть и составьте ему компанию.       — И ты сейчас это серьёзно?! — почти истерическое, реплика Коори полна негодования и попытки сказать, что это точно уже ни в какие ворота.       — Коори! — Фурута поднимается, ударив ладонью по столу, и смотрит на него во все глаза.       — Нимура, — опираясь на спинку стула рукой, встаёт Коори и смотрит то точно в глаза Фуруты, то на Канеки, не знающего, за кем лучше наблюдать. — Он задушит меня подушкой при первой же возможности.       — Если ты будешь спать, — уточнил Фурута, подняв к потолку указательный палец.       — Напоминаю, что я обычный, ебать тебя, сука, человек, которому нужно тоже спать, — Коори взмахивает волосами, тяжело вздыхая в попытке успокоиться. — Даже если и два часа, мне нужно спать.       — Военный врач, — парирует Фурута. — Ты хочешь жить? — он кивает, на что пожимает плечами. — Умей вертеться, а не только вертеть, Коори.       — Ты переоцениваешь мои возможности.       — Так значит, да? — Фурута снова расцветает в улыбке.       — Значит, у меня нет выбора, — Коори садится на место и смотрит на Канеки, отрешённо смотрящего в стену. Щёлкает пальцами перед лицом, и он дёргается, врезаясь взглядом. — Заснул?       — Отвлёкся, — и откидывается на спинку.       — Вау, — Фурута прикрывает рот рукой, и Коори закатывает глаза, — а вы, оказывается, способны на нормальные диалоги? Хоть и в две фразы длительностью две целых четыре десятых секунды...       — Отъебись, — чеканит Коори, вставая из-за стола и грубо беря Канеки под локоть.       — Поцелуй, — он встаёт и следует за Коори, готовым в любой момент хлопнуть первой попавшейся дверью так, что посыпется штукатурка.       — Я сказал: пошёл ты.       И они скрываются в лаборатории, лишь бы не видеть наглой профессорской морды.

запись III

      Под тусклым жёлтым светом лампы текст старой книги читается тяжелее. Глаза устают быстрее, и Коори вздыхает, трёт переносицу пальцами, залезая под оправу очков.       Прохладный ветер колышет короткую полупрозрачную занавесь, влетает через окно и кружит в комнате, разнося холод, от которого Канеки ёжится и кутается в одеяло на постели. Он тоже читает, держа книгу на острых коленях, бегает по строкам взглядом. Выглядит уставшим, но не может лечь спать. Боится |с ним нужно как с ребёнком: утоми, а там он и сам уснёт, не сдержится.| Иногда его веки смыкаются, но сразу же после вздрагивает и выдыхает, мотая головой.       — Тебе нужно поспать, — Коори разрушает тишину своим хриплым полушёпотом, загибает верхний уголок страницы и закрывает книгу, оставляя её на медицинских картах. Достаёт из кармана штанов пачку и открывает её — осталось пару сигарет. Нет сил ни возмущаться и цокать языком, ни тяжело вздыхать и жаловаться. Захватив одну сигару между двух пальцев, кидает пачку к книге, достаёт зажигалку и смотрит на её огонёк с минуту прежде, чем зажечь. Фильтр оказывается меж губ, и он глубоко затягивается, закрывая глаза. Канеки наблюдает за ним и смотрит, как мутный пахучий дым выходит через ноздри.       — Дракон-сан, — Канеки переворачивает страницу, и Коори устало переводит на него взгляд, дав себе развалиться на стуле. Ждёт, когда Канеки продолжит, и раздражение накапливается с каждой секундой ожидания. — почему вы курите?       — Ожидаемо, — Коори хмыкает и громко шепчет, втягиваясь ещё раз. — Жизнь покалечила, решил сократить количество своих страданий на десяток лет.       Канеки отводит взгляд, задумавшись, и опускает глаза на текст.       — Тогда мне тоже стоит начать, — Коори не реагирует и наблюдает, как Канеки считывает, сколько осталось страниц, и откладывает книгу. Вздыхает и кладёт руки на колени. — Я не хочу засыпать.       Коори сбрасывает пепел с сигареты на стол, где он остывает и разносится ветром по его поверхности и полу.       “Нужно закрыть окно”.       — Ты уверен, что они чужие? — Он встаёт и не спеша подходит к окну, убирает занавески в сторону и закрывает форточку.       — Голоса? — Канеки хочет встать на ноги, но пол холодный. Коори наблюдает, как он нерешительно ступает и быстро перебирает ногами, перемещаясь по лаборатории. — Они не похожи на ваш или господина Фуруты, да и мой так не звучит, поэтому и чужие, — стопы привыкают к холоду, и Канеки останавливается у стола, глядя на обложку книги Коори.       — Ясно, — Коори смотрит на настенные часы и цокает. Уже два часа ночи |как успокоить неугомонного зверька?|       — Сколько вы уже знакомы с господином Фурутой? — как ледяной водой облил. Коори подходит к Канеки и садится на стул, и в этот же момент тот опускается на колени, положив на ногу Коори голову |животное. скажи ему “к ноге”, и он приползёт на брюхе, как миленький.|       — Сколько изучаем тебя, — отвечает Коори, немного задумавшись о том, что уже довольно долго, если по меркам Фуруты.       — И он вам дорог?       — Что за провокационные вопросы, мерзавец? — Коори бросает окурок в лицо Канеки, но тот успевает увернуться.       — Господин Фурута не любит, когда я отвечаю ему вопросом на вопрос, и это, наверное, не только со мной, — |слишком разумное (не) животное начинает тебя раздражать и задевать что-то внутри.| — Ответьте мне.       — Я хочу его спасти, — нервно выпаливает Коори и отворачивается.       — Почему вы просто не скажите, что он вам дорог?       — Ты слишком болтлив, — |кровь закипает в артериях, готовая порвать их под огромным давлением.|       Канеки трётся о ногу лицом, проводит по штанине ногтями, не задевая ноги́ |избитый пёс, готовый продаться за внимание и ласку любого|; |он рыдает в подворотнях и завывает после очередного пинка, извиняется за что-то и снова лакает, что дают|; |лижет руку любого, кто после громкого “животное”, “крыса” или “всего лишь предмет медицины” приглаживает испачканные в крови и липкие от пота белые волосы и даёт вгрызаться в свои губы. мерзость.|       Через отвратную жалость и презрение Коори дотрагивается до волос рукой, надавливает на голову ладонью и гладит, а Канеки ластится под руку |не человек — просто номер на множестве колб.| Он поднимается и тянется к лицу, хочет грызть губы под видом поцелуя, как делает это с Фурутой, хоть на глазах Коори, хоть за толстыми стенами, и тут можно только догадываться или знать всё наизусть.       |двести сорок тянется навстречу к его лицу, к губам, нарисованных как на маске, растянутые в улыбку самого счастливого человека на свете.| |двести сорок кусает за нижнюю губу, за верхнюю, оттягивает так сильно, что они вот-вот порвутся.| |двести сорок то открывает, то закрывает выплавленные из металла глаза — безумные, пустые, за пеленой человеческого извращения — полнейшее ни черта.| |двести сорок вгрызается в рот, чуть ли не жуя губы и кожу, прокусывает до крови, сглатывает её и пачкает ею робу и белый халат профессора.| |двести сорок захлёбывается покрасневшей слюной и смехом Фуруты, и ты называешь это “редкостной человеческой мерзостью”, на которую тот только и пойдёт.|       “Я для вас так же дорог, как и господин Фурута?” “Ты просто подопытный”.       “Вы дали мне имя”. “Я дал тебе только номер”.       “Почему вы не хотите признать, что я вам дорог?” “Ты слишком болтлив”.       Канеки елозит на его коленях и трётся членом о живот, приподняв робу и оголив ноги.       — Научите меня целоваться, господин Уи.       — Ты отвратителен, Двести Сорок.       |и отвратительнее только тот, кто представляет другого, его целуя.|