сыграй в ящик
27 марта 2019 г., 11:23
запись IV
Клавиши выскальзывают из-под пальцев, воют и кричат — здесь никому нет дела до пения и расслабления. Панихида ревёт, разносясь звуковой волной и эхом по дому — зов, на который должно прийти освобождение и спокойствие. Музыка красива — Моцарт ведь — и позволяет сосредоточиться и отвлечься. Пальцы бегают по нотам и мелодии, пока в соседней комнате другие, более тонкие, в резиновых скрипучих перчатках, скребут корку человеческого мозга, как сбитый припев единственной оплошностью (херового) музыканта. За второй стеной, словно младенец, ревёт подопытная белая крыса. |заебал, как же ты заебал, умри, умри к чёртовой матери.| |зачем живёшь, если ему уже не помочь?| Коори хмурится и ускоряется в темпе, сбивая ритм к чертям и их кипящим котлам. |бессмысленность каждого последующего дня пожирает тебя кусками плоти| |нерв за нервом| |сосуд за сосудом| |слой за слоем| |систему за системой| |а оно всё вырастает и мутирует| |вот так и становятся монстрами?| — Коори, это не Моцарт, прекращай! и Коори режет по слуху аккордом. |захлебнись амадеем и его превосходством. не своим.| |его у тебя не было никогда.| |его не должно быть.| Коори роняет крышку, как небрежно закрывает свой гроб и гробы находящихся в доме: подопытного, профессора и ещё одного, но мёртвого (убитого) по врачебной ошибке |ахах! смешной!| |и тебя тоже.|запись V
Бар на границе местных трущоб — единственная радость(?), когда Коори может позволить себе отгул. Она, радость, грязная, забытая, тёмная, пыльная, опустившаяся, с еле висящей над входом вывеской — как бы не пробила посетителю череп. Больше ничего не осталось, кроме этого, правда. И так везде. Их город — трущобы, замаскированные под улицы мегаполиса. Они пыльные и грязные, и ходят по ним такие же люди — угрюмые, зато важные — для самих себя. Коори кривится и вдавливает в асфальт окурок. Напоминает войну, когда люди в пыли и грязи. Так же, всё так же! Ни черта не меняется! |ты застрял.| Скрип двери выдаёт Коори с потрохами, но никто не обращает внимания. Все привыкли. К тому, что он приходит раз в месяц-два, садится за стойку у края, заказывает виски, и к нему подсаживается местный Дьявол |его глаза пусты, засасывают в себя всего тебя, душу, надежду на последнее, веру и прочие дурные чувства.| |ты ненавидишь его, но тебе не приходится выбирать, с кем говорить.| |решай: как.| |но тебе спокойно с ним; пусто и бессмысленно, словно тебя освободили от многолетнего сна.| — Чего тебе опять? — Коори не ждёт внятного ответа и делает глоток виски. Кусок льда звенит на дне стакана, и наркодилер облокачивается на барную стойку, смотря на Коори в профиль. — Я смотрю, ты начал высыпаться? — он улыбается широко и хитро, и Коори смотрит на него краем глаза, говоря сквозь зубы: — Это тоналка, шутник, — дилер дотрагивается подушечками пальцев до кожи под глазом. Коори дёргается в сторону. — А я надеялся, — вздыхает и разворачивается к стойке, подзывает бармена и заказывает коктейль с мудрёным названием. — Не трогай меня, — Коори цедит сквозь зубы и сжимает стакан с виски до дрожи; переводит взгляд на косо смотрящего бармена, успокаивается. Отодвигает виски в сторону и ложится на руки, закрывая глаза. — Тебе ещё не хватало меня злить. — Ты просто не умеешь расслабляться, — дилер пожимает плечами и мешает коктейль синей тонкой трубочкой. — быть проще, да, ты не умеешь относиться ко всему проще. — Ты тоже не умеешь расслабляться, — отрезает Коори, говоря себе в рукав водолазки. — Почему ты так решил? — Потому что, блять, если ты употребляешь наркоту, то не значит, что ты умеешь расслабляться, — Коори резко выпрямляется и берёт свой стакан. Делает последний глоток и громко ставит его перед уставшим барменом. Он без лишних вопросов наливает ещё. — и, Господи, Ута, больше не пытайся мне продавать, я тебя знаю. — Но ты давно не брал, — Ута наигранно-обиженно кладёт голову на кулаки и захватывает трубочку губами, потягивая свой напиток. — Не хочется, — Коори наблюдает за тем, как песчинки льда исчезают в виски. — Добавьте льда, пожалуйста. И правда, давно было — ощущение, словно ты пьян. Мерещатся лица, множество лиц — в основном, из совета учёных — Арима Кишо — причём здесь он? — и из дома: Фурута и Двести Сорок. Плачущий Двести Сорок. Двести Сорок в крови и собственных соплях, с мокрыми волосами и в объятиях Фуруты. Он шепчет что-то ему на ухо, а слова почему-то звучат в голове Коори. Двести Сорок словно оглох, и Коори — его записывающее устройство |тебе не нравятся эти видения.| |они не имеют смысла, но ты чувствуешь себя брошенным.| |это война.| |война бесконечности — она никогда не закончится|, |или ты просто застрял в ней навсегда.| Фурута шепчет: она так к нам всем близка, потому что вам близок я. Опять про смерть? Смени пластинку. Поэтому и решил завязать. Поэтому и борется с ломкой и вкалывает по шприцу обезболивающего в день — тоже наркотик, но почему-то не чувствует такой стыд и заслугу сдохнуть, как подобает бешеной псине — под наркотиками все такие. — Ломка не спрашивает, хочешь ты, или нет, — Ута наклоняется к его уху. Лёгкая кофта спадает с плеча, а под ней — обтянутые белой кожей мышцы и свободная майка |если залезть под неё рукой, то почувствуешь жар.| |знаешь? знаешь.| Тепло дыхания обдаёт кожу, и Коори прижимается губами к стакану с виски, прикрыв глаза. — она просто берёт и бьёт. — А ты просто берёшь и ебёшь мне мозги, — Коори тихо смеётся и берёт Уту за майку, стягивая её на груди. — Терпеть тебя не могу, знаешь? — Врёшь, — Ута отстраняется и возвращается к своему бокалу, берёт трубочку пальцами и кладёт кончик в рот, всасывая пенку со дна. Коори фыркает и отворачивается. — если бы не мог, уже бы и не церемонился, — Ута благодарит бармена и растягивает следующие слова: — Я. тебя. знаю. Коори закатывает глаза. По его ушам снова проехали, словно по трупу поезд. |хотел бы лечь на рельсы?| — Через два дня конгресс, — Коори тяжело вздыхает и стонет от отсутствия желания на нём присутствовать, мотает головой, как ребёнок, и падает ею на стойку, ударяясь лбом. — С нами ещё и подопытный поедет. Отвратительно, просто отвратительно. — Как я понимаю, здесь твои взгляды и взгляды твоего любимого расходятся? — Ута смотрит в сторону, наблюдает за пьяным “в стельку” за соседним столом и кривится от отвращения. — Напомню, что у “моего любимого” есть имя, — Коори пинает Уту, на что тот хмыкает. — Извини. Так вот, твой-любимый-Фурута-Нимура... — Коори скребёт ногтями по стойке. — ...напротив, души не чает в вашей крыске? — Ута наклоняется над лежащим Коори. — Он влюблён, — Коори поднимается и глядит в неопределённую точку. — Привязан. До фанатизма одержим, — сглатывает, и всё внутри сворачивается и сжимается. Коори срывается на мягкий смех. — Ненавижу, — он улыбается шире и безумнее, чем Ута. — Иногда мне хочется убить его. Это в порядке вещей, Ута? — Коори поворачивается к нему и смотрит на его руки: тату, тату, тату |их элементы похожи на обои в их доме.| Ута пожимает плечами и оставляет на стойке пару купюр. Коори думает о том, что они будут говорить на конгрессе, о Фуруте и о том, что готов заснуть (навечно) прямо здесь и сейчас.запись VI
— Уи-сан такой слабый, — Фурута вздыхает, натягивая на Канеки рубашку и заправляя её ему в брюки. — как пришёл вчера очень уставший (и слегка пьяный), так до сих пор и валяется, — он выпрямляется и осматривает Канеки, а потом накидывает на его плечи врачебный халат. — Сегодня будешь помогать с пациентами ты, — треплет по волосам и давит подушечкой указательного пальца на кончик носа, отчего Канеки фыркает и делает шаг назад. Он не привык к незнакомым. Их голоса разительно отличаются от тех, что слышит каждый день у себя над ухом — понимает это, прижимаясь к стене лаборатории, когда слышится чей-то нежно-слабый плач (женщина? ребёнок?) или громовой бас, отрывистый, звонкий, но твёрдый, как еле держащийся над головой железный лист — давит, хотя ещё не упал. Лица он никогда не видел. Только серьёзно-строгое лицо Коори, когда он говорит: “сядьте сюда, прошу”, и смеющееся выражение Фуруты под “да угомоните же вы своего ребёнка!” представляются, если он слышит словосочетание “приём пациентов”. Фурута поправляет ворот врачебного халата, и в приёмную первой заходит женщина, вид которой не то что смущает Канеки, а поражает. Её грязно-рыжие волосы растрёпаны и лежат по разным сторонам, завиваются в кудри и поднимаются под действием тока, появившегося при взаимодействии её жёлто-белого свитера и самой шевелюры. Худая, на животе затяжки — жёсткая диета, сменяющаяся порой на голодовку. Канеки пробегает по её телу вслед за Фурутой. Молодая, красивая, тонкая, маленькая и так себя не любит. Канеки наблюдает, как руки профессора касаются её бледной кожи, нажимают под рёбрами и спрашивает: “здесь больно?”, а в конце помогают подняться с койки и скользят по щеке, отчего женщина замирает и чуть краснеет. Фурута неловко смеётся и извиняется, проходя к своему столу, поднимает взгляд на сидящего за ним Канеки и просит записывать все его слова. — Желчегонные перед приёмом пищи, три раза в день, две таблетки, — Канеки подпирает щеку ладонью и криво вписывает диктуемое, — принимать две недели. И магний B6, после приёма пищи, по одной таблетке трижды в день, принимать уже месяц, — Фурута записывает названия таблеток на стикер и подаёт его девушке, взяв её за руку. — Занимайтесь спортом, не отказывайте себе в еде и любите себя, пока вы так красивы, — Фурута улыбается, и пациентка смущённо приподнимает уголки губ. — Хотелось бы верить, что врач увидит эту улыбку через два месяца. — Спасибо, профессор, — женщина кивает, достаёт пару купюр и перекладывает их в руки Фуруты, одеваясь и покидая кабинет. Фурута пересчитывает деньги, и улыбка с его лица словно падает, когда он кидает купюры на стол. — Дура, — Канеки, опустив взгляд, бегает глазами по тёмным узорам на деревянном столе. — Почему ко мне идут с тем, с чем может легко справиться врач в городской больнице? Причём за бесплатно! — Фурута трёт переносицу пальцами, после чего снова шепчет: — Дура... давайте следующего. Последующие пациенты утомляют. Канеки наблюдает за тем, как Фурута милуется и шутит, держит за руки детей, их матерей, особенно нежно держит обеспокоенных молодых парней, которые, не успев выйти за дверь, называют его всеми возможными ругательствами, не ограничивающимися “сам больной” и “извращенец-медбрат”. У Фуруты дёргаются губы и уголок глаза под тихое “к нему, «светилу», я больше не приду”, и он вздыхает и машет рукой на прощание. — Надеюсь, у этого дорогуши порвётся плевра, и он хотя бы будет жевать жвачку после того, как выкурит полпачки. Фурута собирает стопку денег в руках и задумчиво повторяет: “Вилочковая железа, значит...” Приём проходит мучительно долго, и Канеки даже рад Фуруте, берущего его за руку и выводящего из кабинета. Облегчённое “всё”, и он расслабляется, без сопротивления проходит в лабораторию и садится на своей кровати по-турецки. Фурута приносит ему поднос с обедом и ставит на стол, отодвигая толстые книги. — Сколько время? — Канеки встаёт, потягивается и садится за стол, смотрит в тарелку — куриный суп с сухарями. — Два часа, как раз обед, — Фурута держит в руке карманные часы, протирает циферблат пальцем в перчатке и наблюдает за длинной стрелкой, вздрагивающей и движущейся по кругу |не надоело наблюдать за тем, как убегает твоё время?| Он разочарованно засовывает их в нагрудный карман рубашки и сбрасывает с плеч халат. — Тоже нужно что-то поесть, — говорит мысли вслух, и Канеки хлюпает бульоном, вызывая лёгкую улыбку. — Извините... — Канеки виновато опускает глаза в тарелку, но поднимает их снова, когда слышит открывающуюся дверь. — Приятного аппетита, — Коори убирает прядь волос за ухо и поправляет рукав врачебного халата, улыбаясь. — И доброго дня, профессор. — Ты всё это время спал? — Фурута улыбается в ответ и протягивает ему свой халат. Коори берёт его и перекидывает через руку. — Проснулся ещё в одиннадцать, а всё остальное время лежал и читал. Не без раздумий о тяжком и бессмысленном бытие, но это понятно, тебе неинтересно. — И ты даже не думал встать и помочь мне с приёмом пациентов?! — Фурута взмахивает руками в искреннем поражении. — Нет, — Коори нарочно улыбается шире. — Точнее, думал, но потом вспомнил твои причитания после ухода каждого пациента и передумал, — Фурута оскорблённо фыркает и смотрит на Канеки. Тот закатывает глаза, тоже улыбаясь. — И этот глаза закатывает! — Фурута театрально прикладывает тыльной стороной ладонь ко лбу. — У тебя научился! — и указывает на Коори, на что тот тяжело вздыхает. — Очень полезный навык, когда видишь твою рожу и слышишь твой нескончаемый пиздёж каждый божий (тут Коори не сдерживает смешок) день, — он разворачивается к выходу из лаборатории. — Есть будешь? — Так не живи со мной, делов-то! — Фурута снисходительно поводит плечом и следует за Коори. — Чтоб ты названивал мне каждый день по пять раз, спрашивая, не умер ли я от передоза, или шутя про вечера в компании мыслей о самоубийстве? Спасибо, но нет. Коори оставляет врачебные халаты на вешалке, и Фурута облокачивается на косяк на границе зоны столовой и кухни. Первый заглядывает в холодильник и печально глядит на полки. — И когда такое было? — Фурута усмехается и изгибает бровь. Коори вытягивает из холодильника сэндвичи и плошку с салатом. — Это ожидаемо, — Коори выглядит серьёзнее, будто бы он потерял или забыл причину, смысл улыбаться сегодня. Он подходит к столешнице и пытается порвать упаковку сэндвичей, пока кофемашина наливает в кружку. — И ты не справишься здесь один, — Коори поднимает голову, — я не прав? Фурута подходит к нему и наблюдает, как он выкладывает сэндвичи на тарелку, чтобы сунуть в микроволновку. — Но ты же будешь приезжать работать, — пожимает плечами и кладёт ладони на плечи, отчего Коори напрягается. Кофемашина даёт знак, что всё готово. — А к ночи уезжать, — Коори пожимает плечами, берёт кружки с кофе. Из одной делает глоток, а вторую пихает Фуруте, который отступает на шаг и удерживает её у груди двумя руками. — Не очень удобно, особенно для тебя. Фурута едва-едва удерживает улыбку на лице, ставя тарелку с сэндвичами и салатом на стол. — Ты слишком обо мне заботишься, и при этом ненавидишь и отталкиваешь, — слова заставляют Коори повернуться и посмотреть на Фуруту в ответ, — в чём смысл? Ток проходит по всему телу и бьёт по нервам, заставляя лихорадочно перебирать реакции в организме, эмоции и функции отделов головного мозга. — Ненавижу?.. — Коори забывает сделать глоток кофе и задумчиво смотрит пол, сжав губы. — Но я не... — Я знаю, защитная реакция, — Фурута разворачивается и берёт ложку, накладывает ею салат в свою тарелку, а кружку с кофе ставит возле. Коори, всё ещё запутанный, отворачивается к столешнице. — Завтра конгресс, ты помнишь, поэтому мы никого не принимаем, пусть он и вечером. Канеки отдыхает, можешь заняться своими делами или помочь мне... Фурута тоже устал — Коори ловит это в интонации и в уровне громкости его голоса и чувствует вину |ни операции, ни исследования, ни пациенты, ни Двести Сорок не выматывают его так, как это делаешь ты.| |извиниться?| |сделать вид, что не заметил?| |притворяться, что всё в порядке, как всегда?| |всё перечисленное ты делаешь хуже всего.| | и д и о т | Коори разворачивается и садится за стол рядом, ставит свою кружку, берёт сэндвич и откусывает кусочек. Не чувствует вкуса. Глотает. Сдержанный выдох. Он поднимает взгляд на Фуруту и отчётливо видит большие тени под глазами. — Одолжишь мне тональный крем? — Фурута указывает пальцем на синяк под глазом и оттягивает нижнее веко. Коори кивает, кладёт пищу в тарелку и вытирает пальцы влажной салфеткой. — Выгляжу хуже, чем ты, — нежно и тихо смеётся. Коори наблюдает за тем, как дрожит грудная клетка. Коори хочется прикоснуться к шёлковым, цвета угля, волосам, массировать кожу и слышать довольное мурчание из-под носа. Хочет, чтоб Фурута наконец расслабился и забылся, не думал о времени. Он устал не меньше его. Сделал не меньше его. Чувствует вину не меньше. Он вздрагивает от схожести и ведёт плечом, чтоб скрыть дрожь |собачья преданность стучит в желудочках сердца, задерживая кровь в нём получше клапанов.| |из-за неё может остановиться твоё время, но не плевать ли?| — Коори, — дрожь заметна, но Фурута не акцентирует на этом внимания |жалеет, как же он тебя сильно жалеет.| |самому не мерзко?| — давай не будем устраивать драму. Просто не оставляй меня, я не выдерживаю. Коори улыбается. Еда остывает нетронутой. — До конца жизни. Он пожимает плечами и не сдерживает довольный смешок после профессорского “идиот”.
