your heart

запись VII

      За окном темнеет. Сумерки голодными собаками Баскервилей глотают синеву небес, погружая всё во мрак, осыпают своей короткой, местами мокрой от недавнего дождя шерстью. Её можно сравнить с еловыми, поломанными иглами, покрытыми золой — по остроконечному лесу прошёлся пожар фонарей — они засверкали уменьшенными моделями солнца вдоль улиц и невысоких домов — этот город никогда не стремился ввысь: только вниз, вниз и вниз.       Жалко.       Коори собирается со времени, когда солнце упало с неба — именно упало, потому что он не поймал момент, когда оно так быстро исчезло |его мог сгрызть Фенрир.| |этот волк любит тепло, пламя и хаос.| Белые перчатки жмут с непривычки — последний раз был пять месяцев назад — и выглядят грязно при жёлтом свете ламп. Вообще, всё сжимает: и чёрный пиджак, на плечи которого надоедливо оседает пыль, и рубашка с позалоченными кнопками на рукавах, и ремень с чёрной резной пряжкой, и брюки со “стрелками”, и носки, пахнущие порошком, и новые туфли с блестящими носками — одежда, кажется, раз — и уменьшилась в размерах, хотя ей не больше двух месяцев. Непривычно, — только и крутится у Коори в голове, — всё с непривычки, информация для мозга устареет и сотрёт ощущение дискомфорта, потому что так надо |а выбранную, сказать сразу и честно [больно], информацию ты тоже хотел бы стереть, но не делаешь этого|, |она преследует тебя каждый день, дышит в спину, лижет вздохами шею, кладёт на плечи ладони с тонкими, длинными пальцами — это Фурута.| |так много его, так много.| |он душит.| |ты задыхаешься.| |сначала не нравится.| |а тут ты теряешь голову.| |точка невозврата.| |поздравляю! ты конченный!| Коори сглатывает.       Душно, надо открыть окно.       И он вглядывается в темноту заднего двора, чувствует запах бледно-розовых пионов, слышит шелест листьев плюща, и знает, что тут, всё-таки, осталась жизнь |вспоминать об этом с каждым днём становится всё сложнее.|       Оставив заоконные пейзажи, Коори проводит по пианино пальцами, и в слое пыли появляются порезы. Это как на операции: проводишь линию маркером, берёшь скальпель, а потом ковыряешь, ковыряешь, до потери пульса того, кто попался под руку. И интересно, и полезно, и тихо. Трупам не привыкать молчать.       — Коори, пора!       И он оставляет пианино в покое, проходясь подушечками пальцев по клавишам и накрывая их крышкой — аккуратно, тихо, мягко — как на похоронах. Хотя мёртвым всё равно: бьются ли челюстью о крышку гроба, или удобно ложатся на сухие ровные доски.       Коори выходит во двор и отодвигает калитку рукой, видит чёрный автомобиль и сидящего за рулём Фуруту. Закатывает глаза. Через тёмное стекло можно разглядеть волосы Канеки, облокотившегося на дверь.       — Дайте мне сесть, пожалуйста, Фурута-сан? — Коори наклоняется к открытому окну со стороны сидения водителя. Фурута неохотно переводит взгляд и хлюпает соком из пакета.       — Господин Фурута, — поправляет он, на что получает в лицо ладонью в попытке отодвинуть, спугнуть с места.       — Свалите-ка, господин Фурута.       Коори садится за руль и плавно, но со скоростью поворачивает ключ зажигания, выезжает и ещё медлит, — ехать, или нет? — пока ему не просигналят те, кто плетётся сзади.       — Вы как всегда добры, господин Уи, — Фурута усаживается поудобнее, съезжая вниз, но потом снова поднимается и заворожённо смотрит на дорогу.       Коори ничего не отвечает и поглядывает в зеркало, чтобы увидеть сидящего сзади Канеки. Он закрыл свои двери и приложился виском к стеклу, пусто смотря на мелькающие дома, белые линии разметки, свет фонарей и чужие лица — не успевает разглядеть — оно и к лучшему |в этом городе все уродливы.|       — И я всё ещё думаю, что это плохая идея, — вдруг бормочет Коори, сжимая руль и сворачивая с главной дороги в совсем иной квартал — фонари работают через один, в домах нет света, и люди какие-то совсем грязные и печальные. Он морщится от мысли, что идиот, раз свернул именно сюда; оправдывается, что это самый короткий путь.       Фурута его слышит, ставит пустой и помятый пакетик сока между сидений и отдаёт всё внимание Коори, мягко улыбаясь — сегодня у него, на удивление, хорошее настроение.       — Ты о Канеки? — он падает на спинку и трётся об неё лопатками, устраиваясь удобнее. Вздохнув, проводит по коленям ладонями и оставляет их на животе, прикрывает глаза. — С одной стороны, могу с тобой согласиться, — Коори краем глаза заинтересованно смотрит на него, но потом напрягается сильнее, когда Фурута продолжает: — Новая обстановка, какие-то люди, голоса, бурные обсуждения, касания, — Канеки, тебя немного потрогают наши хорошие знакомые, хорошо? — но с другой стороны, может, эти уроды успокоятся и перестанут плеваться в меня желчью? Особенно змея Нишшики¹, ох, как меня бесит Нишшики...       — Я не об этом.       Коори кусает губы и чувствует металлический привкус. Цокает, слизывая кровь с нижней, и грубо сигналит водителю впереди, шепча едкое “мудак”. Фурута открывает глаза, смотрит на него — почти смеётся взглядом — и кладёт ладонь на его ногу. Коори скребёт ногтями чехол.       — Успокойся, — ласковые ноты в голосе чересчур сладки.       Коори нажимает на тормоз на светофоре, сопит и отворачивается к окну. За стеклом, на тротуаре идёт милая дама с собачкой, с фиолетовой помадой на тонких губах, длинными белыми ногтями. Волосы в красивом кудрявом беспорядке падают на плечи. Она поворачивает голову в его сторону, но Коори даже не пытается отвести взгляд — не шестнадцатилетний. Дама улыбается ему и свободной рукой едва заметно взмахивает, пока собачка не потянула её вперёд. “И кто ещё на поводке?” — Коори так и не улыбается, не машет вслед, а поворачивается к Фуруте и смотрит в глаза, ловя спокойствие во взгляде. У дамы взгляд усталый и ядовитый — никакая девушка не любит, когда на неё пялится мужчина. “Нельзя пялится на дам с собачкой”, — как ещё одно правило, чтоб быть более правильным |половину законов ты уже нарушил.|       А у Фуруты взгляд совсем не кажется усталым. Слишком живой и мягкий, глубокий чернотой глаз. “Нельзя пялиться ему в глаза так глупо и долго”, — Коори отворачивается на дорогу — на светофоре ещё двадцать одна секунда.       Фурута скользит рукой по бедру и давит на бок пальцами, и Коори хочет вжаться в дверь, схватить за руку и сломать кисть на рефлексе, выработанном на войне, а рука неожиданно оказывается за головой — он слишком быстрый и знает, на что способен его военный врач. Фурута лишь нажимает на затылок и массирует кожу, пропускает отросшие волосы сквозь пальцы, и Коори зло, но с удовольствием выдыхает.       — Как же ты заколебал со своими играми, — Коори подаётся вперёд и нажимает на газ — за жёлтым следует зелёный. Фурута убирает руку и довольно улыбается, снова откидываясь на спинку сидения.       — Тебе ведь в кайф, — резко тормозит и снова поворачивает. В конце улицы высится освещённое жёлтое здание в два широких этажа, с флагами и гербом Учёного Собрания в окне. Он кривится |тебе противно от этого пафоса.|       — Тебе ведь в кайф, — повторяет и прибавляет пару километров в час. Смотрит в зеркало: Двести Сорок сопит во сне.       Коори вытаскивает ключ зажигания и смотрит в окно, на здание, на то, как развеваются флаги в неожиданных порывах прохладного осеннего ветра. Выйдя из машины, он открывает дверь для Двести Сорок. Тот выныривает из автомобиля на улицу, выпрямляется и осматривается. Белая рубашка с серыми пуговицами немного выбилась из-под чёрных брюк в тонкую белую полоску, что Коори тотчас поправляет, помогая заправить и пригладить ткань.       — Спасибо, — Двести Сорок говорит хрипло спросонья. — Уи-сан хорошо выглядит сегодня.       Коори изгибает бровь и хмыкает.       — Фурута научил? — он щёлкает его по носу, из-за чего Двести Сорок морщится. — Сегодня серьёзное мероприятие, я не могу выглядеть как обычно.       — Вы выглядите отдохнувшим только в дни серьёзных мероприятий?       — Херовая жизнь у врачей, да? — Коори усмехается и тянет Двести Сорок за руку. — Идём, Фурута-сан уже в приёмной, — цокает и бормочет: — Никогда не ждёт.       Они поднимаются по широким ступеням к главной двери, и Коори останавливается, дотронувшись до ручки. Нахмурившись, он вздыхает, вспоминая прошлое собрание.       Все как всегда пьют, едят после двухчасового обсуждения старости, лекарств и нового оборудования, сколько погибло от рака лёгких и “а вы, господин Уи, всё курите”.       Помнит грязный шёпот: “Фурута уже какой год работает над омоложением, а толку?” “Он заботится только о своём благополучии”, “Жить осталось недолго”, “А у него такой красивый ассистент...” “Господин Уи очень способный, да?” “Они трахаются?” — и как Арима Кишо отводит его в сторону, говорит твёрдое: “Не слушайте”.       Они курят на балконе, с одним бокалом коньяка на двоих. На небе ни звезды, лунный свет с трудом просачивается сквозь тяжёлые тучи. “Вы тоже больны, да?” Коори слышит крик Фуруты: “Уи-сан, нам пора домой!” Видит его, облокотившегося на косяк, слегка пьяного и довольного. Делает глоток, и Арима касается пальцев, забирая бокал себе.       — Устали от светской жизни, Уи-сан? — Фурута улыбается противно, слова льются в уши ядом, прожигая перепонки и окропляя молоточек.       Коори переводит взгляд на Ариму и кивает в поклоне.       — Спасибо за вечер, — он выпрямляется. Ответом ему служит понимающий взгляд серых глаз.       Арима молча пересекает балкон и проходит мимо Фуруты. Тот оборачивается на него, смотрит вслед, кричит: “И вам спокойной ночи, Кишшо!” Коори отворачивается к белому борту балкона и всматривается в поле, граничащее с таким же морем: чёрным и беспокойным.       Фурута подходит, прижимается, трётся о шею и ухо носом, пьяно-горячо выдыхая. Коори улавливает противный запах виски.       — Поехали домой, — Фурута говорит на несколько тонов тише. Голос спокойный, бархатный. После него чувствуешь себя спокойно, в своей тарелке. — Поехали домой, Коори, я хочу домой.       — Я тоже хочу, — тихо отвечает он, помогая убрать волосы с шеи. У Фуруты неожиданно трясутся руки. Он сжимает ими талию, а губами прикасается к коже, целует и поднимается к уху, облизывая кромку и прикусывая её.       — Хочу к нам домой, — нет, Фурута очень пьян. Он весь горит и заставляет гореть, целуя настойчивее. Коори гладит его по волосам, смотря на чёрные волны и серую пену. — И кофе. Ты приготовишь мне кофе?       — Да, — он не хочет смотреть в лицо Фуруты. Не хочет видеть его пьяное отчаяние, “чувства”, жалость и боль. Наверное, он просто хочет сброситься с этого самого балкона. Головой вниз. — Поехали домой, — Коори поворачивается и с закрытыми глазами целует Фуруту в лоб. — Осталось совсем немного.       — Уи-сан, нам пора.       Коори поднимает голову, краем глаза смотрит на рядом стоящего Двести Сорок. Он нажимает на ручку и толкает дверь, входя в помещение уже уверенно. Сбрасывая с плеч невидимый груз, он кривится.       — Господин Уи! Как же давно я не видел ваше прекрасное лицо!       Киджима всё такой же противный и страшный: толстый, маленький, зубастый, сложенный из кусочков разного рода плоти. Коори точно знает: на руках у него открытый слой дермы, поэтому они всегда в перчатках, поэтому он старается не держать никого и ничего, кроме трости, бокала с вином и скальпеля.       Но он как особенный, выбранный из миллиона людей, который Киджима встретил за свою жизнь. Поэтому подходит и по привычке — не знает, как избавиться — вытягивает руку. Поэтому Киджима улыбается своим ртом до ушей, с маленькими, почти неощутимыми губами, берёт его ладонь, ловко стягивает перчатку и целует костяшку, бьётся об неё передним зубом, а потом прикладывается лбом, растягивая слова, говоря противным голосом:       — Рад, что вы и в этот раз будете присутствовать на собрании, — он отстраняется, но руку не выпускает, лишь сжимает сильнее. — Сядете рядом со мной? Мне столько хочется вам рассказать! Вы прекрасный слушатель, — делает паузу, сомкнув “губы”, после чего продолжает, смотря на поражённого Двести Сорок (в его глазах читается отвращение и вопрос): — В любом смысле.       — Ваша компания всегда приятна, профессор, — Коори добро улыбается, поглаживая чужие короткие пальцы. Киджима тихо смеётся и сплетает их с его, тонкими и тёплыми.       — Я безумно рад это слышать, безумно, — он продолжает смотреть на Двести Сорок, после чего поворачивается к Фуруте, наблюдающего “прекрасную картину воссоединения старых-добрых друзей” со стороны. — Господин Фурута, не хотите познакомить с вашей прекрасной белой крыской?       Киджиме нравится слово “прекрасный”. Он называет людей “прекрасными”. Называет части людей “прекрасными”. Называет части “прекрасными”, даже если они от людей отдельно.       — Однако, согласитесь, какой же человек прекрасный механизм! — Киджима глотает бокалы сладкого красного вина и покачивает их, наблюдая за багровыми волнами. Он всегда сравнивал их с кровью. — Несмотря на своё несовершенство, этот организм интересен нам всем. Мы хотим сделать его совершенным. Мы пытаемся сделать его совершенным. Я же против этого, — замолкает, когда к его уродливой натуре прикрепляется внимание всех членов собрания. — Если человеческий организм станет совершенным, то потеряет свою красоту, и я больше никогда не назову его «прекрасным». «Прекрасное», господа, это то, что может погибнуть. Везде, всегда, при любых обстоятельствах, внезапно! Человеческий организм восхитителен лишь тогда, когда может быть мёртвым. Ничто “прекрасное” не может существовать вечно! — Киджима выпивает остатки вина со дна и с грохотом ставит бокал на стол. Десяток пар глаз смотрит на него изумлённо и осуждающе, тихо.       — Вы больны, профессор. На голову больны, — Нишино Кими бегает большими и выразительными глазами по лицам присутствующих, всегда останавливаясь на уродливой морде Киджимы, прожигая её взглядом.       Никто не возражает. Профессор лишь пожимает плечами в гробовой тишине зала.       — Болен тот, кто хочет “вылечить” естественный процесс, госпожа Нишино, — Киджима бросает взгляд на Фуруту. Тот улыбается ему в ответ, а Коори ёжится, чувствуя прокалывающий взгляд круглых белых глаз.       Чувствуя, как ладонь сжимают сильнее, а руку тянут вперёд, Коори дёргается и резко меняется в лице, смотря на Киджиму в ответ, который пытается что-то ему сказать. Он сжимает губы настолько сильно, что их уголок вздрагивает вместе с ресницами, а брови почти сходятся вместе, ближе к переносице.       — Что-то не так, Уи-кун? — обращение, словно к доброму-любимому товарищу корёжит. Не стесняясь, выдёргивает ладонь из чужой и отряхивает её, будто бы испачкавшись. Как грубо.       — Отдайте перчатку и сохраняйте тон, — Коори вытягивает руку, ожидая своё. Киджима без сопротивлений протягивает перчатку навстречу, держа её в своей маленькой ладони. Коори выдёргивает и её. — Мы, профессор, ещё не настолько близки, и не будем, я стараюсь в это верить, — Он проходит вперёд, нервно натягивая перчатку и махнув волосами. Поднимается по ступеням, снимает жмущий пиджак и кидает назад, даже не оборачиваясь, почти приказное:       — Господин, будьте так добры, доведите подопытного до залы, мне нужно освежиться.       Киджима поворачивается на Фуруту. Тот открывает глаза, отлипает от стены и засовывает руки в карманы пальто.       — Да, господин Уи, — Фурута улыбается и смотрит ему в спину. Коори ведёт плечом и быстро проходит по коридору, скрываясь с глаз.       Они стирают границы “профессор” и “ассистент” и слушают друг друга. Так лучше, — сказал какой-то чудак, затирающий что-то про человеческие взаимоотношения, — все должны друг друга слышать, и будет лучше. Коори верит только потому, что ему это необходимо — верить хоть во что-то хорошее.       Коори ищет фонтанчик с питьевой водой по памяти, несколько теряется в коридоре, но всё равно находит его в углу — лишнем, словно специально сделанным для него. Коори давит носком туфли на кнопку у основания и наклоняется к прозрачной струе, глотает как можно больше воды, до потери дыхания, а потом выпрямляется и вдыхает ртом воздух. Раздражающая кожу капля стекает к подбородку, и он вытирает её пальцем, проходясь им и по влажным губам. Задумавшись, засовывает руку в карман и трёт шею |не знаешь, что будет дальше|, |как будет|, |кто будет|, |а будешь ли ты?| |мысли смешиваются в неизвестную тебе химическую реакцию.| |двенадцать лет, посвящённые медицине, тебе ни о чём не говорят?| |это нормально, думаешь?| |идиот.|       Коори настолько погружён |быстро идёт ко дну|, что не слышит, как к нему подходят сзади. А человек выдаёт сам себя, обхватывая талию руками. Он оглядывается и смотрит в хитрые, почти лисьи, красивые глаза.       — Я прямо вижу, что ты соскучился, — девушка улыбается, кладёт ладонь на его щёку.       — Интересно, можешь ли ты смотреть на меня, как на любого нормального человека? — Коори вздыхает и полностью поворачивается, придерживая её за талию и проводя пальцами по розоватым волосам.       — А ты нормальный? — она наклоняет голову набок, поднимается на носки и прикасается губами к губам, закидывая руки на плечи Коори. На поцелуй отвечает лениво и под конец, и девушка отстраняется и смакует его. — Гм, не дождался меня и уже с кем-то успел поцеловаться? Если не больше, — она улыбается шире, чувствуя, как Коори сжимает бока пальцами.       — Ага, очень старательно отсасывал светилу науки, — девушка не сдерживает смешок и отпускает его. Коори засовывает руки в карманы брюк. — Уже перебираешь самые безобразные варианты, кому я мог?       — Ты отвратителен, Уи Коори, — она убирает прядь волос за ухо и встаёт боком, кусая губы, лишь бы сдержать расползающуюся усмешку.       — Ты поцеловала меня после того, как я кому-то отсосал, кто из нас ещё отвратительный, Ихей Хаиру? — Коори ловко достаёт пачку, открывает её и берёт две сигареты — знает, что Ихей точно будет тоже.       Она наблюдает за ним, наигранно кривится и всё-таки криво усмехается.       — Теперь я хочу блевать тебе на туфли, — Ихей протягивает руку к сигарете, и она оказывается у неё меж указательного и среднего пальцев. Она показывает жестом, чтоб Коори доставал зажигалку быстрее: а то увидят.       — Ротик с мылом помоешь, и пройдёт, — он поджигает сначала её сигарету, а потом свою. — В тот момент я не думал о твоих ощущениях, интересовал больше...       — Боже, прекрати уже, — Коори пожимает плечами и улыбается уголками губ. Они выдыхают дым друг другу в лицо. Пепел падает под ноги, и Ихей придавливает его к ковру невысоким каблуком туфель. — Я понимаю, что нужно с кем-то обсуждать своё хобби, но будь сдержаннее.       — Откуда в тебе столько желчи, сестрица?       Они одновременно хмыкают. Их окутывает тишина вместе с табачным мутным дымом, отливающего серым. Сигареты расходуются медленнее, чем обычно, из-за чего Ихей каждую затяжку провожает блаженной улыбкой — рада, что снова всё вот так.       — Как ты? — банально спрашивает она, крутя сигарету пальцами.       Коори думает, неспеша убирая сигарету от рта. Что говорить? Что всё также херово себя чувствует каждый день? Что Фурута чувствует себя также херово каждый день? Что исследования так и не оправдали себя? Максимум, что они сделали, так это дали имя |или кличку?| и прозвище подопытному?       — Слез с наркотиков. Почти, — Коори втягивается в последний раз, окурок кидает в фонтанчик. — Выспался только сегодня, настроение ни к чёрту из-за ебучего Киджимы, мечтаю, как бы это дрянное собрание с дрянными “светилами” поскорее закончилось, — он выдыхает и принимает окурок Ихей, отправляет его за своим. Её пальцы переплетаются с его, они мягко держатся за руки |она хочет успокоить и согреть.| |пригреть, как змею, на своей мягкой груди, чтоб ты уткнулся в неё и ни о чём другом не думал.| |только о ней, о том, как тебе тепло, и как тебе насрать на эксперимент.| |как тебе насрать, умрёт дряной Фурута [он ведь твоё солнце], или нет.| |нет.| Коори поглаживает её белые костяшки, стараясь не смотреть в лицо. А Ихей только на него и только в глаза — сначала пугает, а со временем чувствуешь лишь неловкость. — На двоечку. С плюсом.       — Неплохо.       Для него это неплохо, — говорит сама себе, хотя по искажению лица видно, что ей разрыдаться хочется. Коори сжимает губы. К чёрту это.       — Не жалей меня, — он говорит твёрдо, на что Ихей лишь опускает глаза и ведёт носком туфли по тёмному ковру.       Не успевает что-то сказать и сделать, как они слышат громкое “Хаиру!”, и в коридоре появляется Арима. Коори и Ихей расцепляют руки и поворачиваются к нему. Она заправляет прядь волос за ухо, поправляет лямку платья и сглатывает.       — Я здесь, Кишо-кун, — запоздало говорит прежде, чем Арима подходит к ним. Сначала смотрит на Коори (он кланяется и кивает в приветствии), а потом только на неё.       — Рад видеть вас снова, Уи-сан, — Арима не отводит взгляда от Ихей, из-за чего она переминается с ноги на ногу, но улыбается.       Коори смотрит на них с полминуты прежде, чем ответить |у них странная, всепоглощающая аура.| |она тянет тебя к себе и жрёт, жрёт, жрёт.| |поскорее бы всё это закончилось с последним куском тебя.|       — И я вас, Арима-сан, — на самом деле, вы единственный, кого я тут так рад видеть из всех, кого сумел встретить, — добавляет он про себя и проходит по коридору вперёд. — Я так понимаю, нас уже все ждут?       — Да.       Коори издаёт неопределённое “м”, и больше к ним не оборачивается. Ихей догоняет его и идёт плечом к плечу, даже снова берёт за руку. Он не сдерживает смешок, но улыбается ей и сжимает ладонь в ответ. А ещё чувствует, как Арима взглядом прожигает спину и насквозь прокалывает раскалённым лезвием. Сомнительное удовольствие.

запись VIII

      Коори делает глоток гадкого виски из стакана Фуруты (он, чёрт, даже льдом его не разбавляет) и пытается вслушаться в тик настенных часов, висящих за спиной рассвирепевшей Ауры, орущей благим на отличившегося Мацури. Находя в этом какое-то удовольствие, он просит Фуруту подать закуску.       — Ассистент Уи, вы, может, тоже что-нибудь скажете? — Аура сдвинула брови так сильно, что на глазах постарела лет на пять.       — А что тут говорить, госпожа? — Коори улыбается и кладёт в рот хвост креветки. — Вы прямо мысли мои читаете! Не вижу смысла что-то ещё добавлять, — слышит, как Мацури цокает от такой наглости, и улыбается шире.       — Как можно быть настолько противным? — Мацури поправляет очки и кладёт голову на кулак, с презрением смотря на Коори.       — Как можно быть настолько тупорылым? — Коори словно снимает улыбку и вздыхает — устал, давайте закругляться уже, пожалуйста, осточертело смотреть на ваши тупые пьяные рожи.       — Следите за языком, когда разговариваете с человеком, который на голову выше вас! — восклицает Мацури. Коори закатывает глаза. — Я могу вышвырнуть вас хоть сейчас с таким отношением!       — О да, давайте, я просто блядски хочу уже вдохнуть свежего воздуха и затянуться любимой сигарой, что лучше всякого секса, — последние глотки виски придают бо́льшей уверенности в себе и своих словах. Коори убирает волосы назад и вызывающе смотрит на Мацури, с которого течёт пот от негодования и досады. Фурута молча смеётся рядом, прикрыв рот рукой, но на него не обращают никакого внимания. — Ну? Я жду приказаний, сэр.       Над столом простирается тишина, пропитанная напряжением десятка людей. И так каждый раз. К чёрту это.       Мацури молча и мрачно поправляет очки, но это не помогает избавиться от тени, в которую погрузилось его лицо. О, да он в ярости! Вставай и убивай! Нервов совсем нет, хотя у кого по-другому. Коори говорит глазами: мы все устали, Мацури, нет, мы все буквально заебались видеть друг друга и собираться здесь, чтобы просто выпить и поссориться друг с другом, так ничего и не решив; мы тоже хотим друг друга убить, но почему-то сидим молча, поэтому просто завались нахуй.       Коори закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула. Ясно как день: Мацури не прислушается вообще никогда, потому что баран.       — Пошёл вон, — всё же говорит он, и тишина трескается на триллионы частиц.       Коори растягивает губы в улыбке, быстро поднимается со стула и скользит его ножками по полу, создавая лишний, режущий слух шум. Взяв пиджак, он перекидывает его через плечо и машет свободной рукой всем присутствующим.       — Что ж, бывайте, было приятно посмотреть в ваши стеклянные глаза.       — Коори, стой.       Фурута подаёт голос, и из-за его железного тона хочется осесть на пол. Коори послушно останавливается, а все остальные заинтересованно переводят взгляды. Ему явно уже не до смеха.       — Мацури-кун, — Фурута резко подаётся вперёд и ставит локти на стол, а на сложенные вместе ладони кладёт подбородок. Глаза распахнуты необычно широко, а зрачок бегает по всему Мацури, изучая, как под микроскопом: каждую складку, трещину, пору. — господин Уи — мой ассистент, и, значит, вы не имеете никакого права выгонять его, — он говорит спокойно и даже тихо, а потом резко срывается на крик, и Аура даже вздрагивает. — Я понятно выражаюсь?! — не дожидаясь ответа, Фурута откидывается на спинку стула. — Коори, вернись на место.       Коори прикрывает глаза и считает до десяти — один, два, три... уже двенадцать... Вздыхает и понимает, что не помогает. Раздражение скребёт внутри, обвивает вены и шершавой своей поверхностью царапает кожу с изнанки. Он кладёт ладонь на шею, чуть сжимает, чувствуя острый кадык, и всё-таки садится на место, почти бесшумно. Фурута смотрит на него краем глаза, кладёт руку на плечо, потом на щёку. Коори отворачивается и смотрит на рядом сидящего Маруде, который фыркает, но сочувственно кивает.       — Итак, если больше никто и ничего не хочет сказать, — Фурута встаёт из-за стола, приглаживает волосы рядом сидящего Двести Сорок, который успел полностью абстрагироваться, и поднимает его, взяв под локоть, — то я начну то, что хотел с самого начала.       Выступление Фуруты всегда начинается с оправданий. “Пока мы не смогли выявить хоть что-то, что поможет нам в разработке лекарства от старения, но зато...” “Мы выявили, что в нервной системе человека...” “А эндокринная система...” “Рецепторы, находящиеся в коже...” Коори почти засыпает под его россказни. Иногда Фурута тормошит его просьбой рассказать про какой-либо этап исследования подробнее, и он рассказывает заученное наизусть, не чувствуя никакого удовольствия.       Всё это бессмысленно и не нужно.       Двести Сорок под таким большим количеством взглядом чувствует себя неважно, и это видно по его взгляду. Он потерян, отчасти напуган, то и дело смотрит в затылок Коори. Иногда тот поворачивается к нему, кивает и двигает губами в немом “всё хорошо”. Чувствует себя нянькой, если не наседкой. Отвратительно.       В этот раз Фурута говорит дольше, чем обычно. По крайней мере, так кажется. Когда он заканчивает говорить, профессора с минуту осматривают Двести Сорок, после чего кивают и даже аплодируют. Говорят, что Фурута всё же “светило”, а он лишь обжигающе улыбается в ответ на похвалу и говорит “спасибо”. Обращает внимание на Коори, и тогда благодарности уже сыпятся на него. Мацури даже признаёт, что был не прав, но так и не извиняется. Пусть и идёт к чёрту.       Коори выходит на балкон и вдыхает желанную свежесть. Желание курить почти сразу пропадает, поэтому он облокачивается на борт, смотрит в дальнюю темноту: горизонт чёрной нитью разделяет взволнованное море и преспокойное небо.       — И всегда он сбегает куда-нибудь в одиночку!       Возмущённый голос Ихей заставляет улыбнуться. Коори нехотя поворачивается, упирается руками в борт и смотрит на пришедших. Двести Сорок чувствует себя рядом с Ихей как в опасности, поэтому быстро подходит к Коори и хватается за его рубашку, прижимаясь сбоку. Ихей дуется и сразу умиляется, расплываясь в улыбке.       — Социопат, ей-богу, — говорит она и вальяжно шагает к Коори, вытянув руку. Он достаёт пачку и кидает ей.       — Не кури слишком много, — предупреждает и гладит Двести Сорок по волосам; чувствует, как тот расслабляется и скользит руками к талии, чтоб обнять.       — А то что? — Ихей закуривает и облокачивается на борт бедром. — Эй, социопат, — Двести Сорок поворачивает к ней голову. — Тебе кто больше нравится: Фурута-сан или Уи-сан?       — Одинаково, — отвечает Двести Сорок; словно задали вопрос “кого больше любишь: маму или папу?” От такой параллели Коори вздрагивает и цокает.       Ихей звонко смеётся; смех напоминает множество колокольчиков.       — М-да уж, — она хихикает, сбрасывая пепел вниз, за борт. — А вот Уи-сану больше нравится Фурута-сан. И как, обидно?       — Перестань задавать свои глупые вопросы, идиотка, — Коори чувствует, как злоба встаёт комом где-то в груди, давит на сердце.       — Открою секрет, придурок, но другие люди тоже чувствуют и тоже чувства, — Ихей прихватывает сигару ярко накрашенными губами. Розовый блестит при свете луны.       — Он просто подопытный, — Двести Сорок кладёт голову на его грудь и прислушивается к сердцебиению. Его волосы мягкие, выскальзывают из пальцев Коори, нежно поглаживающего по голове.       — Жестокий придурок! — Ихей разворачивается и, покачиваясь, уходит с балкона.       Коори цокает, не желая провожать её даже взглядом, и чувствует холод ладони на щеке. “Наивная дура” слизывается с губ и приминается нежным касанием.       Он думает, что к концу дня поцелуи ему осточертеют.       Просто-номер-пробирки отстраняется от него и смотрит за спину, на дорожку света на морской глади, трепыхающейся от ветра.       — Уи-сан, если вы найдёте способ спасти Фуруту-сана, что со мной будет?       Белые волосы перебирают порывы прохладного ветра. Коори смотрит себе под ноги, не зная, что сказать.       — А тебе не всё равно?       Канеки опускает голову и тихо смеётся. Улыбнувшись уголками губ, он поднимает лицо к тёмным тучам |он не знает, что такое человеческая жизнь, и зачем она нужна.| |он не человек.| |он не способен на чувства.|       — Я ведь всего лишь номер пробирки, да?       |тогда почему его улыбка и касания к тебе человечнее, чем у них всех?|