Total Institution

Белый. Три белые стены. Одна белая дверь. Все они слишком близко. Белый. Единственный флуоресцентный источник света за прочной металлической клеткой. Слишком яркий. Излишне яркий. Он ранит его глаза и делает пронзительное бормотание в голове ещё громче. Он находится в одиночном заключении 1512 дней. В общей сложности четыре года, один месяц и двадцать один день. Он знает. Он подсчитывал. 1512 дней с тех пор, как его нога в последний раз ступала за пределы этого крошечного прямоугольника, с тех пор как он видел солнечный свет и дышал неотфильтрованным воздухом. Он не знал бы об этом, если бы не насечки на стене, которые он выцарапывал шершавым кончиком металлического пальца. По черточке каждый раз, когда его сверхчувствительные уши улавливали охранника, кричавшего «отбой». В противном случае он никогда бы не смог этого узнать. Болтовня в голове пыталась его обмануть, пыталась сказать ему, что дни были часами, или мгновениями, или десятилетиями. В его подсчёте были ошибки из-за голосов, становившихся только явственнее. С каждым случайным мерцанием резкого белого света их шёпот делался всё громче, всё ближе к реальной речи. Он бормотал в его голове всякое. И свет усиливал его. Свет никогда не выключался в его неумолимой белой тюрьме. Это был ад. Если бы у него были какие-то способы, он бы давно покончил с собой. Он сдался через год, но это желание сохранялось. Он был лишён независимости и цели. В конце концов, для чего нужно оружие, запертое в коробке? *** — У него должно быть имя, сэр… Стив Роджерс с сомнением смотрел на папку в своих руках. Его переводили в более глубокое подразделение национальной тюрьмы строгого режима, чтобы охранять заключённого, который существовал для него только по слухам. Судя по досье, он являлся агентом ГИДРЫ, был захвачен ЩИТом и обвинён в десятке политических убийств и в бесчисленных убийствах гражданских лиц. Слухи, которые передавались через заключённых и охранников, гласили, что он был словно машина и что он убивал безо всяческих колебаний; что он никогда не оставлял цель в живых. Говорили, он зубами вырвал горло у охранника, но Стив в это не верил, в основном потому, что заключённый ничего не видел за пределами своей камеры более четырёх лет. 24 часа в сутки, круглый год. Он ни разу не ступал ногой за границу своей клетки. Но всё же этот человек был жестоким. Он был безжалостным, высококвалифицированным убийцей, у которого, казалось, не было никакой эмоциональной реакции по поводу тех, чьи жизни он уничтожил. Из-за его истории и заинтересованности ЩИТа ему была назначена личная охрана. Стив предположил, что теперь это будет он… Его начальник тихо фыркнул. — Ты видишь в этом файле что-нибудь насчёт имени, офицер? — спросил он, давая понять, что это чертовски очевидно. — Никто никогда не слышал, чтобы этот парень упоминался иначе как «Зимний Солдат». Во время суда он не назвал никакого имени, о нём вообще не смогли найти никаких записей, поэтому он или Джон Доу, или 088074. Всё ясно? Стив беспокойно дёрнулся на стуле. Ему это не нравилось. Учреждения строгого режима были необходимы для поддержания хрупкого баланса в тюремной системе, но каждый заслуживает уважения и обращения по имени. Однако его начальник был технически прав. Насколько всем было известно, информации об официальном имени не было, а солдат — заключённый — отказывался её разглашать. Но Стив никогда не смог бы называть человека набором цифр. — Да, сэр, — ровно ответил он. — Всё ясно. Офицер высшего звена кивнул, выровняв стопку бумаг в руках двумя короткими ударами о поверхность стола. — Хорошо. Если у тебя больше нет… нерешительности в отношении твоей задачи, то, полагаю, тебе следует на это взглянуть. Приказ. Не предложение, в которое он был облечён. На этот раз настала очередь Стива кивнуть, расправляя выданные ему бумаги и выходя из комнаты. — Да, сэр. Сию минуту. Он собирался взять на себя охрану заключённого 088074. Зимнего Солдата. *** Новый охранник. Солдат знал. Он мог понять по шагам. Походка была резкой и быстрой, но слишком тяжёлой для человека с короткими шагами. Эта особенность была вызвана неуверенностью, а не длиной ног. Его новый охранник был высоким, вероятно, мускулистым — не было слышно, чтобы он раскачивался или переваливался, как бывает с полными людьми. Он никогда не был в изолированной зоне вокруг камеры Солдата, судя по частому шарканью от постоянных полуоборотов. Длинная, знакомая, отработанная поступь его бывшего охранника сместилась к новичку, и шаги прекратились, сменившись приглушённым ритмом негромких голосов. Это случалось раньше. Замена охраны. Это редко на него влияло. Чаще всего его охранники вели себя так, как будто за дверью никого не было. Только вечное чередование подноса: с едой — внутрь камеры через зазор и пустого — наружу через тот же зазор. Дважды в день. Дальнейшего взаимодействия не требовалось. Некоторые из них были более злобными, но он был заперт за непроницаемой дверью, которая защищала его от них так же хорошо, как защищала их от него. Новый охранник не имел никакого значения. Засунуть поднос внутрь. Вытащить поднос наружу. Болтовня в его голове пыталась вытеснить неразборчивый шорох их голосов. Гул стал громче, а свет над ним начал пульсировать ярче. Словно тысячи людей одновременно шептали ему что-то. Недавно он начал слышать отдельные слова посреди шипящего, хриплого шёпота. Дефектный Душегуб Монстр Он не хотел их игнорировать. Они были правы и нарушали однообразие белого-белого-белого и тишины. Но голоса охранников становились всё громче, а шум в голове усиливался, перекрываясь их интонациями. Были сказаны слова «до свидания». Коротко. Профессионально. Вдруг… — Здравствуй? Солдат в тревоге дернулся. Это слово произнесли не злобные дребезжащие голоса в его голове. Слово было ясным, человеческим и безошибочно направленным на него. Добела раскалённый удар голоса по ушным перепонкам выкрутил Солдата дрожью, его взгляд скользнул по графику насечек на стене. Одна линия была изогнута — четыре месяца и семь дней назад. Когда с ним в последний раз разговаривали. Ещё одна линия была выжжена в его памяти. Семь месяцев и восемнадцать дней назад. Когда в последний раз говорил он. Внезапно низкая, узкая дверца для подноса с едой приоткрылась, и тело Солдата сжалось от напряжения, словно пружина. Неправильно. Не время кормления. Он отошёл от проёма, ожидая, что что-нибудь протолкнётся внутрь. Ожидая слезоточивого газа или световой бомбы — наказания, хотя он не сделал ничего предосудительного. Неужели новому охраннику так не терпелось начать его терроризировать? Он пятился, пока не почувствовал липкий, горячий цемент напротив спины, держа руку над своим тонким колючим одеялом, в готовности прикрыть от газа уязвимые глаза и рот. Но сквозь крошечную дверь ничего не проникло. Ни еды. Ни угрозы. Только голос. — Стив Роджерс. Я твой охранник. Представление было коротким и ясным, но оно отличалось от тех, которые привык слышать Солдат. Охранники говорили с ним раньше, давным-давно, до того как он стал историей. Они разделялись на две группы. Они были или агрессивными и бессмысленно жестокими, или слишком оптимистичными, хранящими в сердце надежду, что заключённые смогут исправиться и зажить нормальной жизнью. К сожалению, такой тип никогда не задерживался надолго. Их ломали и охранники, и заключённые, оставляя только бесчеловечных и жестоких. Этот же охранник звучал не как один из тех или других. Его голос не был резким и угрожающим, но охранник и не говорил так, будто считал эту систему чем-то меньшим, чем она являлась. Судя по голосу, он был уверен в себе, настолько уверен, что ему не нужно было это доказывать ни одной живой душе, даже Солдату. Он звучал твёрдо, но не сурово. Однако Солдат знал, что это долго не продлится. Доброта здесь не задерживалась. Либо уйдёт человек, либо его доброта. В любом случае Солдат останется с тем, кто причинит ему вред. Стив сжал губы, стоя за дверью. Если бы уходящий охранник не заверил его в этом, он бы даже не понял, что в камере кто-то есть. Он не мог расслышать ни голоса, ни движения, ни дыхания. Заключённый был необычайно тих. Просто заключённый. Без имени. Стив сжал губы в тонкую линию, а в животе шевельнулось беспокойство. Ему по-прежнему это не нравилось. Если он собирался быть охранником этого человека в обозримом будущем, он хотел, чтобы у него было настоящее, реальное имя, чтобы к нему обращаться. Люди не могут быть номерами. У них есть жизнь, своя история, чувства, семья, и часть его всё ещё цеплялась за упрямую идею о том, что они смогут когда-нибудь к этому вернуться. Часть него всё ещё цеплялась за надежду, что он сможет помочь им этого достичь. Он хотел являть собой власть, но в то же время и уважение. Стив не желал иметь ничего общего с уважением, которым хвастались другие охранники. Их версия уважения состояла в том, что заключенные вздрагивали и съёживались перед ними, пока те выкрикивали оскорбления, пинали, били кулаками и плевали. Он видел, как охранники зажимали заключённых между ног и избивали их, пока те не начинали умолять отпустить их. Он видел, как охранники отбивали внутренности корчившимся людям, угрожая им на случай, если они когда-нибудь снова не повинуются их власти. Это не было уважением. Это было страхом, и Стив не желал в этом участвовать. Он хотел создать другое представление об уважении у своего подопечного. Ему хотелось, чтобы тот выполнял его указания и признавал власть, но он также думал о некоторой степени доверия. Возможно, это было недостижимо, но Стив по крайней мере мог попробовать. Он видел, как другие охранники тоже пытались. Он видел, как они знакомились и дружили с заключёнными, и те, казалось, отвечали взаимностью, но однажды — щёлк — ловушка захлопывалась, а люди, которыми вы должны были управлять, начинали управлять вами. Стив не мог этого допустить. Однако он не стал бы мучить человека, которому более четырёх лет не разрешалось покидать свою камеру размерами 8х10 футов. Стив переступил с ноги на ногу за дверью и беспокойно облизнул губы. — У тебя есть имя? Каждое слово было как попытка удержаться на канате: слишком много власти или недостаточно, очень жёстко или слишком дружелюбно? Сидя внутри, Солдат почувствовал, как его пустой желудок скрутило. Имени не было. У него не было имени. Он был оружием, и с ним обращались как с оружием. Его обработчики называли его так, как им было угодно. Он тихо отошёл от двери, и шёпот в его голове задребезжал снова. Всплыли отдельные слова, но они изменились. Свежее мясо Цель Миссия УБЕЙ ЕГО Шипение в его голове стало настолько громким, что Солдат вздрогнул и хлопнул себя правой рукой по уху, ощущая, как по его венам заструился адреналин. Эта дребезжащая болтовня всегда в нём существовала, и он научился её игнорировать. Но она никогда раньше не упоминала кого-то ещё. Никогда не говорила ему, что делать. Его глаза широко распахнулись, дыхание сбилось. Голоса звучали как его обработчики. Убей. Убей. Убей. Стив услышал внезапное неуклюжее шарканье ног и глухой звук, с которым ладонь шлёпнула по уху. Это был первый признак жизни из-за двери, и он придвинулся немного ближе, желая быть уверенным, что его голос чётко проникает через щель. — Скажи мне своё имя, — снова велел он, твёрдо, но не зло. — В противном случае тебе придется обойтись Джоном, потому что я не буду звать тебя по номеру. Джон. Голоса затихают, когда Солдат позволяет имени прокрутиться в голове. Это было… правильно? Нет. Неправильно. Близко. Что-то, похороненное глубоко внутри, помнило имя, принадлежащее тому, кем он мог бы быть в другой жизни. Другое имя. Такое же старое, так же начинающееся на букву Д… Джеймс…возможно, Джеймс. Страх снова поднялся в его горле. Он не мог этого знать. Никто не мог. Ему не разрешали вспоминать, а когда он вспоминал, они причиняли ему боль. Никто не мог знать. Он не был Джеймсом. Он был Солдатом. Активом. Он был… — Хорошо. Стив моргнул, потрясённый мягкостью голоса за дверью. Он был глубоким, хриплым и слабым от того, что им перестали пользоваться. Единственное слово едва достигло его ушей, но оно было таким приятным… не как голос человека, который убил десятки невинных людей. Но это было так. Стив должен был напомнить себе об этом.