Total Institution

— Ладно, пусть будет Джон, — сказал Стив, хотя ему всё ещё было некомфортно называть это имя. Оно было неправильным. Но всё же лучше, чем номер. И пока Стив стоял за дверью, у него внутри начало зарождаться осторожное любопытство. Теперь он услышал голос, даже если это был один-единственный звук, однако у него всё ещё не было представления о том, как он выглядел. Его особый подопечный. Человек, находящийся у него под защитой. Человек, от которого он защищал всех остальных. Медленно двигаясь, Стив склонился до уровня открытой щели для еды. Он мог видеть только узкую полоску внутри тесной камеры. Он мог почувствовать запах спёртого воздуха, кислый дух жары и пота. Боже, неужели эта комната была духовкой? Стиву пришлось сощуриться от обжигающего флуоресцентного света, он неуверенно вздохнул, осторожно подбирая слова. Неизменно осторожно. — Я буду надзирать за тобой в течение некоторого времени, — он говорил ровным голосом, тщательно соблюдая чёткую грань между добротой и непрофессионализмом. — И я бы предпочёл, чтобы мы решили вопрос с обращением друг к другу, как это делают нормальные люди. Внутри камеры заключённый — Джон? Джеймс? — уловил мимолетное движение рядом со щелью. Его охранник хотел его увидеть. Он не был уверен, как к этому относиться. С одной стороны, он по возможности избегал контакта с охранниками. Но с другой стороны, ему давали прямые указания, и когда он их игнорировал, всё становилось гораздо неприятней, чем было. Когда-то Солдат думал, что они не могли сотворить с ним ничего хуже, чем уже сделали. Как оказалось, он горько ошибался. Раньше он не считал, что повышение температуры или яркости света в камере будет на него влиять, но после столь длительного пребывания в этой изолированной замкнутой системе любое изменение наносило его телу большой урон. Из-за жары невозможно было сдвинуться с койки, на которой он лежал, утопая в собственном поту, захлёбываясь и задыхаясь. Свет вызывал ощущение ползающих у него по коже насекомых и делал голоса громче и сильнее. Однажды снаружи на дверь установили некое электронное устройство, которое издавало громкий звук, высокий и постоянный, в течение нескольких недель, пока он больше не мог это выносить, лежа на полу своей камеры, закрывая уши и крича, чтобы заглушить его. Это мелочи к настоящему времени сломали его. Они могут наказать его слезоточивым газом, применить физическое насилие или сексуальное, если они того пожелают, и он не вздрогнет. Его обработчики делали вещи и похуже. Но если он не повинуется и они увеличат яркость света или температуру или вернут ужасное звуковое устройство… Солдат содрогнулся. Это были пытки, вынести которые снова он не мог. Поэтому он подчинился и осторожно спустился к зазору в двери. Голубой. В бесцветном, выбеленном мире Солдата глаза Стива были шокирующим всплеском холодного, чистого голубого цвета. Он на секунду отодвинулся — этот цвет резко ударил по его измученным глазам. За толстой дверью, которая изолировала Солдата от остального мира, Стив впервые мельком по-настоящему увидел своего заключённого. Тот отодвинулся от двери, так что Стив мог видеть большую часть его лица, и охранник почувствовал, как у него перехватило дыхание. Какую бы картину Стив ни нарисовал в своей голове на основании документов и зернистых записей с камер наблюдения… она не походила на человека перед ним. Его темно-каштановые волосы были длинными, неопрятными, всегда не очень чистыми, потому что его водные процедуры ограничились тем, что он мог делать в раковине собственной камеры. Его сильную, ровную челюсть покрывала грубая, неряшливая щетина, а черты лица были резкими и точёными. Но внимание Стива привлекли его глаза. Они были запавшими и окруженными морщинами; в них отпечатались годы изоляции и издевательств. Взгляд этих глаз был сломленным… Но они были самого красивого цвета, который когда-либо видел Стив. Они не были васильково-голубыми, как его собственные. Они были более серыми, как отполированная сталь, и Стив почувствовал внезапный трепет сомнения в груди. Это действительно был массовый убийца? Он моргнул, откидывая назад волосы, прежде чем его взгляд метнулся в другую сторону. Зона камеры была изолирована от всех, и Стив мог слегка улыбнуться своему новому заключённому. — Рад знакомству, Джон. Он увидел, как запавшие глаза мужчины забегали. Неправильные слова. Его подопечный согласился на это имя, проронив одно слово, но было ясно, что оно его не устраивает. Стив был рад, что это чувство было взаимным. Тот не был похож на Джона. Облизнув губы, Стив снова попробовал: — Если хочешь, мы можем не использовать имя «Джон», — предложил он, обхватив руками согнутые колени. Его спина начала немного болеть от того, что он наклонялся, чтобы смотреть сквозь щель. — Я могу называть тебя как-то иначе. Солдат обдумывал предложение. По правилам у него вообще не должно быть имени. Гидра лишала его имени снова и снова. Он по крупицам собирал проблески воспоминаний — только для того, чтобы боль вымыла их из него. Вот что делала с ними Гидра. Память — это неповиновение. Неповиновение несёт боль. Но прошло четыре года, и теперь он находился под контролем государства. В чём-то они были не добрее, чем Гидра, но, возможно, у них были разные протоколы по формам обращения. Имя «Джон» ощущалось неправильно. Ровно и бездушно. Как надеть униформу, которая слишком мала. Оно стесняло его. Но другое имя… каким оно было? Оно ощущалось лучше, как будто тесно в груди, но в остальном ему по размеру. Если ничего другого не оставалось, он обратится к сырым, нечётким воспоминаниям, чтобы повиноваться невысказанному приказу, и если он причинит ему боль, это не будет иметь значения. Стив казался уравновешенным и справедливым, но он был обработчиком, и ему нельзя было доверять. Но заключённый также не мог не подчиняться, и приказ оставался приказом, независимо от того, что он подавался в разговорной форме. — Джеймс? Почему-то фраза прозвучала как вопрос. Это вышло непреднамеренно, но что-то глубоко внутри Солдата жаждало подтверждения этой единственной вещи. Подтверждения, которое офицер не мог ему дать. Тем не менее тот кивнул, и его губы приподнялись в лёгкой улыбке… довольной, как подумалось Солдату. — Хорошо, — ответил Стив, чувствуя себя лучше, когда его заключённый выбрал своё собственное обращение. Система уже давала этому человеку титулы, ярлыки и клейма. Стиву не нужно было добавлять ещё. — Тогда Джеймс. Стив уже открыл рот, чтобы снова заговорить, но запнулся. Он нарывался. Каждый инстинкт Стива побуждал его проявлять доброту и справедливость, но добротой и справедливостью и могли воспользоваться осуждённые… Будешь слишком добрым, будешь слишком справедливым — и прежде чем ты об этом узнаешь, ты уже распространяешь наркотики для банд, поставляешь оружие в руки опасных людей и лишь усиливаешь жестокость, которая и так уже проявляется в стенах тюрьмы строгого режима. Стив отчаянно хотел установить гуманные отношения с этим заключённым, но ему нужно было быть осторожным. Неважно, приятный ли у него голос или красивые, измученные глаза, — этот человек опасен, и Стив должен был защитить себя, других заключённых и людей, с которыми он работал. Ему нужна была дистанция. — Вольно, Джеймс, — тихо сказал он, но нотки открытости и фамильярности исчезли. И Стив закрыл щель для еды, отгораживаясь от красивого, измученного человека по другую сторону двери. *** После первых двух слов, которые сказал ему заключённый, тот больше не разговаривал. Стив время от времени что-то комментировал, но Джеймс никогда не отвечал. Некоторые офицеры рассматривали это как неподчинение, требующее наказания, но не Стив. Каждый имел право на молчание, и он предполагал, что Джеймс либо поглощён собственными мыслями или книгой, либо просто не хочет с ним разговаривать. Это не было преступлением. После того что с ним сделала эта тюрьма, у него не было причин благосклонно относиться к компании Стива. Стив не обижался на него за это. Но когда минула первая, затем вторая, а потом и третья неделя, Стиву стало любопытно. Он очень мало что слышал из-за двери. Когда весь мир ограничен крошечным белым прямоугольником, что можно делать, чтобы занять себя, чтобы сохранить себя в здравом уме? — Джеймс, — спокойно произнёс Стив, приоткрывая зазор для еды, благодаря чему его голос слышался лучше. — Что ты там делаешь? Его подопечный показал, что будет отвечать на прямые вопросы, и по этой причине Стив фактически избегал их. Он оставил лишь реплики, на которые собеседнику можно было и не реагировать, чтобы Джеймс не чувствовал, что его загнали в угол ради ответа. Если они собирались поговорить друг с другом, Стив хотел, чтобы это был выбор заключённого. Лишь сейчас единственный раз Стиву было интересно получить ответ. За дверью камеры эти слова донеслись до ушей Солдата, и его сердце замерло в груди. Несмотря на удушающую жару в камере, его кожа внезапно покрылась холодным потом. — Я… — выдохнул он, и его голос был хриплым и тихим. — … надлежаще себя веду… Боже, не наказывай меня. Стив моргнул, на секунду нерешительный ответ всколыхнул в нём подозрение, но он тут же отбросил это чувства. У него было единственное мимолётное впечатление, а теперь целых четыре слова Джеймса, и Стив думал, что он не один из тех, кто произносит заикающимся голосом неубедительные заверения, если что-то замышляет. У него было для этого слишком много достоинства... И внезапное осознание рухнуло в глубины его нутра. Эта нерешительность была чистым страхом. Пять коротких слов — и Стив заставил заключённого его бояться. — Ох… — он открыл прорезь до конца и присел, сводя брови в попытке извиниться. — Нет… я не… обвиняю тебя. Мне было любопытно. Стив не намеревался его напугать. Он не хотел заставлять Джеймса чувствовать, словно над его головой висит наказание за то, что он делает, а может, и за то, что он ничего не делает. Но Солдат нервничал. Прошлые охранники наказывали его и за меньшее, чем бесшумное сидение на кровати. Лёгкие Солдата сжались, а затем расслабились с тихим вздохом облегчения. Его не будут наказывать. Пока. Он был уверен, что этот новый охранник проникнется наказаниями. Однако прямой вопрос всё ещё оставался в силе. — Ничего, — тихо и честно выговорил Солдат. Он поупражнялся, настолько хорошо, насколько мог в крошечной комнатке, и уже принял свою ежедневную «птичью ванну» в раковине. И теперь делать больше было нечего. — Какие у тебя там книги? — легко спросил Стив, прислонившись спиной к двери. Джеймс находился вне поля его зрения и, вероятно, сидел на кровати, и Стив не видел необходимости продолжать вглядываться в комнату, если он не мог смотреть в глаза человеку, с которым разговаривал. Ответная тишина за дверью камеры была оглушительной. На мгновение Стив почувствовал беспокойство. Прямые вопросы требовали прямых ответов. Ему не хотелось применять к Джеймсу дисциплинарные взыскания. Если бы он мог этого избежать, он бы так и поступил, но Стиву также нужно было удержать свою власть, если он не хотел поменяться с заключённым ролями. Джеймс не мог быть тем, кто его контролировал. Стив было отодвинулся от двери, поворачиваясь, чтобы сделать беспристрастное, серьёзное предупреждение, как вдруг смысл этого молчания неожиданно ударил его, словно кирпичом по затылку. У Джеймса не было никаких материалов для чтения. Были ли они у него когда-нибудь? За все время никто не дал этому человеку книгу? Христос, как он вообще оставался в здравом уме? Жизнь в крошечной белой коробке со временем повлияет на любого, на кого-то быстрее, чем на других, и здесь поможет что-то отвлекающее от мыслей о проходящих месяцах. Если бы они находились в тюремном секторе общего режима, этого можно было бы достичь, проводя время в библиотеке, мастерских и за счёт рабочих часов. Заключённые могли скоротать свои годы во дворе, в кафетерии или в азартных играх на сигареты с кучками круглой гальки. У тех, кто находился в одиночном заключении, было меньше вариантов, но книги всегда предоставлялись, и их перечень регулярно менялся, чтобы дать им что-то свежее, занять их умы. Это не давало им сорваться. Держало их в здравом уме. И Джеймсу ничего не дали. Невыдача книги может показаться не таким уж большим делом, но когда эта книга была единственным отвлекающим фактором, она приобретала всё значение в мире. Стив вздохнул, пытаясь сохранить ясную голову, пытаясь подавить негодование, угрожающее затопить его грудь. В крошечном, удушающем мире его подопечного тому нужно было хоть что-то. Ради бога, журнал, меню, грёбаный словарь — что угодно, чтобы хоть немного отвлечь его. Он был человеком, а не бездумной машиной. Он заслужил получить уход от действительности. — Джеймс, когда в последний раз они давали тебе что-нибудь почитать? — Голос Стива всё ещё звучал решительно. Слишком спокойно. Опасно. На мгновение Стив подумал, что тон его голоса заставил его заключённого замолчать, прежде чем в его голове снова сложилась картина происходящего. Джеймс отвечал на прямые вопросы, если только ответ не был отрицательным. Что ты читаешь? Тишина. Ничего. Когда в последний раз тебе давали что-нибудь почитать? Тишина. Никогда. Если Джеймс считал, что не сможет дать Стиву ответ, который его удовлетворит, он не отвечал. Подтекст этого заставил охранника содрогнуться. Раковина, унитаз, четыре стены и собственные мысли. Вот такую компанию предоставили Джеймсу. Четыре года без единой вещи, чтобы занять его мысли. Стив почувствовал, как кровь с жаром прилила к лицу, а в животе спиралью скручивается гнев. Этот заключённый, может, и был убийцей, но он оставался человеком, и это… это полное и тотальное лишение было почти сродни пыткам. Стив осознавал психологические последствия, и это знание заставляло все внутри него сжиматься от несправедливости. Как они могли ожидать, что он исправится в подобных условиях? Щель для подноса с едой, хлопнув, закрылась, а в голове Стива стучало от гнева, пока он слепо бежал, несмотря на необходимость проводить процедуру блокировки всякий раз, когда дверь заключённого оставалась без охраны. Ему нужно было уйти. Немедленно. Ему нужно было обсудить с начальником кое-что очень серьёзное.