not about angels.

Hans Zimmer - Where We’re Going

Давайте представим, что вы могли бы каждую ночь видеть тот сон, который вы хотели бы видеть, и, естественно, начав это приключение в мире снов, вы бы исполнили все ваши желания. Вы бы смогли испытать каждый вид удовольствия, и после нескольких ночей вы сказали бы: «вау, это было очень круто». Но теперь давайте устроим сюрприз, давайте увидим сон, который мы не контролируем. Значит со мной случится что-то, о чем я не знал, что это случится. Тогда вы бы становились всё более и более смелыми и продвигались всё дальше и дальше в том, что вам снится, и в конце концов вам бы приснилось то, где вы есть сейчас.

Вода стекает по пальцам и, огибая их тонкими струйками, исчезает в сливе. Юнги выдавливает еще немного антибактериального мыла на руки, трет его между ладоней с особой тщательностью, смотря куда-то вглубь своего отражения, сквозь начинающий расплываться силуэт. Маска на подбородке чуть задирается, краем материи задевая пересохшие губы, синяки под глазами лишь добавляют общей картине гнетущего настроения, а отчетливо читающееся в глазах и подрагивающих руках нервное напряжение и вовсе не помогает собраться. Юнги крепко зажмуривается, вспоминая свой недавний разговор с заведующим, и тяжело вздыхает. — Я не буду его оперировать, — Юнги вылетает из палаты Чимина почти сразу же, как только тот приходит в сознание, и тут же срывается в конец коридора, залетая в мелькнувший золотой вывеской знакомый кабинет. Уставший мужчина, перебирающий бумаги за большим столом, приподнимает дужку очков, потирая переносицу, и смотрит на ворвавшегося в его кабинет доктора. — Тебе придется. Ты единственный хирург, специализирующийся в этой области, способный провести операцию. — А Сокджин? — Он вчера улетел на конференцию в Лондон. Юнги сжимает напряженные пальцы в карманах больничного халата и тяжело вздыхает. «Вовремя». — Юнги, — заведующий отделением нейрохирургии устало откидывается на спинку кресла, пристально смотря на готового взорваться мужчину, и твердо продолжает, — я не знаю, что у тебя там за личные причины, но если не провести эту операцию сейчас, опухоль может перейти на здоровые ткани, и ты сам знаешь, чем это может закончиться. — Я понял, господин Ким, — Юнги стискивает челюсти, смотря куда-то в сторону, — я проведу операцию. — Надеюсь на тебя. «Почему?» «Почему именно он?» Пальцы под обжигающе холодной водой почти не чувствуются, но все ещё предательски подрагивают. Юнги сжимает их с такой силой, что побелевшие костяшки становятся близки по цвету к керамической поверхности раковины. Ему нужно собраться, операция должна начаться через пару минут, а подобная слабость в этой ситуации может стоить его пациенту жизни. «Пак Чимину, — мысленно поправляет себя Юнги и крепко зажмуривается». Перед глазами тут же встает его лицо. Бледное на общем фоне, с тонкими выбивающимися из-под ворота больничной пижамы ключицами, с пухлыми бескровными губами. Почти прозрачный, хрупкий, но такой бесконечно сильный, ни словом, ни едва заметным жестом не показавший, насколько ему тяжело и больно. В груди давит, пуская ощутимым холодом по внутренностям, осознание ответственности за его жизнь. Юнги вспоминает эти руки с тонкими маленькими пальцами, перевитыми змейками вен запястьями на своих бедрах, вспоминает его улыбки с концертов, его добрые слова фанатам и понимает, насколько же чертовски сложно ему было со всем этим справляться. Потому что уже тогда у него были симптомы развивающейся опухоли, которые с каждым днем лишь усугубляли его состояние. Ругает себя, что не заметил, ругает врачей и медсестер, вовремя не сделавших полное обследование, ругает его менеджеров, каждый день видящих его состояние и не предпринявших ничего, чтобы ему помочь. Юнги делает глубокий вдох, обещая себе, что в этот раз он не простит себе ошибки, надевает латексные одноразовые перчатки и, удерживая руки на весу, входит в операционную. Как только он оказывается в помещении, к нему подходит медсестра, помогая натянуть стерильный халат и завязать его сзади, и тут же отходит, оставляя ему время, чтобы собраться. Руки больше не дрожат, а сознание окутывает профессиональная сдержанность. Юнги смотрит на тело парня на операционном столе, на замершего в ожидании ассистента и медленно выдыхает в плотную ткань маски. Он обязан справиться. *** Темнота. Такая плотная и почти ощутимая. Она окружает со всех сторон, неприятно пахнет медикаментами и давит, давит. Опутывает все конечности тяжелыми щупальцами, раздается тихим писком где-то в голове, стучит каплями дождя по крыше. Чимин чувствует, как мир вокруг него кружится, словно какая-то мощная центробежная сила заставляет все вращаться. От этого откровенно мутит. Желудок давит, тянет куда-то вниз. Во рту словно образовалась пустыня, что он не в силах даже пошевелить языком. На веки будто подвесили тяжелые гири, и как бы Чимин не пытался, он не может их открыть. А темнота все сгущается, обступает сознание, давит на стенки мозга, звенит где-то в висках. Чимин изо всех сил с ней борется, шевелит кончиками пальцев, ощущая сквозь плотную пелену, какая мягкая ткань на ощупь, даже слегка прохладная. Где-то сбоку что-то тут же приходит в движение, шуршит, скрипит железными ножками стула по полу, и Чимин сквозь шум в ушах едва различает чей-то взволнованный голос: — Чимин? — он дышит поверхностно, чувствует, как сбоку на кровать опускается чья-то рука, слегка задевая его собственную, но не находит в себе сил даже кивнуть. — Как себя чувствуешь? Чимину хочется усмехнуться, потому что, очевидно, отвратительно. Из горла вырываются какие-то хрипы, даже удивительно, как собеседник в этом что-то различает. Глаза почему-то чешутся, он моргает пару раз, не замечая того, что он их все же едва-едва, но смог их приоткрыть. Темно, так темно, будто уже глубокая ночь. Чимин слышит тонкий, от чего-то до боли знакомый запах парфюма, словно кто-то находится совсем близко, наклонившись к его лицу. Кожу на лице обдает невесомый порыв воздуха, будто от какого-то движения. Темнота все ещё окружает, липкой паутиной опутывая конечности. — Пока не двигайся, — хрипит кажущийся знакомым голос, посылая по коже едва ощутимые мурашки, в голове почему-то сразу же возникают ассоциации с глубокими, темными глазами, с тонкими пальцами и мягкими чертами лица, — Чимин, закрой глаза. Но… Шок, на пару секунд опутывает сознание, ледяным холодом скручивая внутренности, подводит к пониманию. — Что? — удается прохрипеть едва слышно. Пульс сбивается. Чимин моргает изо всех сил, стараясь разрушить эту темноту, думая, что хотя бы тяжелыми взмахами ресниц ему удастся её отогнать. Но она все наседает, обрушивается на него внезапным осознанием. Чимин чувствует, как задыхается, как с каждым вдохом кислород больше не поступает в легкие, как голос рядом что-то кричит, как страх подступает к горлу, а темнота затягивает в свои объятия, как он падает куда-то в пропасть, туда, куда не проникает солнечный свет. Уходят все звуки, все запахи, и Чимин резко теряет сознание, проваливаясь в темноту. *** Мокрые ступни вязнут в песке, оставляют за собой исчезающие под палящими лучами солнца отпечатки подошв, а в большой палец впивается камешек, пока Чимин бежит к сидящей в тени раскидистого дерева пожилой женщине. Ему скоро исполнится восемь, и из всех существующих проблем, главной для него сейчас будет: успеют ли они вернуться домой к началу новой серии Покемонов. — Голову не греет, Чимини? — бабушка треплет морщинистой рукой торчащие во все стороны волосы на макушке и тянется к лежащей рядом панамке, натягивая её тому на голову. — Баб, — тянет Чимин, стоически терпя лезущие в глаза волосы, когда панамка чуть сползает, и, не выдержав, поправляет их, заправляя за ухо, — Покемоны! — Да-да, я помню, — она поднимается с лестницы, ведущей на пляж, отряхивает помятое платье и подхватывает лежащую рядом сумку, — купим тебе яблок в карамели? Ты же хотел. Чимин тут же веселеет, вприпрыжку забираясь на ступеньки, радостно приговаривая: «Яблоки», — тут же оказываясь на несколько шагов впереди. Дожидается, пока бабушка догонит, и идет к стоящим рядом ларькам с уличной едой. Пахнет просто потрясающе, Чимин зажмуривается, впитывая в себя разнообразные ароматы, ждет пока бабушка расплатится за яблоки, а улыбчивый торговец уберет их в маленький пакет. В нескольких метрах от него бьется беспокойное море. Оно синей полоской уходит дальше за горизонт и кажется, словно дальше ничего нет, что все что есть в этом мире — это бесконечное море, и что их маленький островок суши во всем этом великолепии — лишь крохотная песчинка в огромной пустыне. Закатное солнце оставляет на воде красноватые блики, окрашивает облака в теплые оттенки, но все ещё греет не хуже, чем в полдень. Горизонт тонет в вечерней дымке, а облака, переливаясь всеми оттенками желтого и подсвечиваясь по краям, кажутся сотканными из самого золота. Чимин забирает у бабушки пакет с яблоками, хватается ладошкой за её морщинистые теплые пальцы, оглядывается на море и надеется, что все ещё успеет на любимый мультик.

Если вы проснетесь от этой иллюзии, и поймете, что чёрное содержит в себе белое, что вы — это кто угодно, что жизнь содержит в себе смерть, вы можете ощутить себя не так, словно вы чужой в этом мире, не так, будто вы здесь на испытательном сроке, не так, будто вы — это просто случайность, но вы начнете чувствовать своё существование как абсолютно фундаментальное, вы поймёте, что на самом деле в своей основе вы — лишь материал и структура всего сущего.

*** Слезы стискивают грудь, стекают по щекам мокрыми ручейками, пачкают подушку. Бинты с головы уже сняли, и теперь он может хотя бы поворачивать ей беспрепятственно, пусть порой тело все ещё плохо слушается. Например, вчера он разбил кружку, пытаясь выпить чай, просто вдруг соскальзывает рука, разжимая пальцы, Чимин думает, что не заметил, если бы не характерный звук, упавшего на пол фарфора. Зрение к нему все ещё не вернулось, пусть он и может видеть расплывчатые очертания и пятна света, но этого все ещё недостаточно. А ещё ему в последнее время часто снятся сны о доме, о детстве и море. Чимин сжимает подрагивающими пальцами тёплое одеяло и отбрасывает его к животу. За все время его реабилитации у него было много времени, чтобы подумать, решиться, и вчера он, наконец, смог взять перерыв в своей деятельности, как артиста. Он пока даже представить не может, как выйдет в таком состоянии на сцену, пусть Юнги и говорит, что зрение восстановится. Юнги… стал ему единственным близким человеком даже за такое короткое время. Он помогал во всем, искренне заботился, писал его родителям в Штаты, пусть те и не отвечали, Чимин думает, что Юнги просто не захотел ему говорить, что они решили не приезжать. А ещё Юнги искренне беспокоится и переживает, что тогда, когда Чимин в первый раз очнулся после операции, необдуманно сказал про глаза, из-за чего Чимин несколько дней не приходил в себя. Чимин слегка улыбается, когда слышит, как скрипнула дверь, как рядом раздался звук приближающихся шагов, как постель прогнулась под тяжестью чужого веса, а чьи-то пальцы мягко отвели от лица мокрые пряди. Он может узнать Юнги по легкому оттенку дыхания, по едва слышному запаху его духов, по походке, но даже помимо всего этого, он, кажется, уже чувствует его на каком-то другом уровне. Почти клеточном. По тому, как заходится в груди сердце, по теплу, растекающемуся где-то внутри в его присутствии. — Приснилось что-то плохое? — его голос звучит беспокойно, он стирает большими пальцами слезы, чуть нажимая на щеки, оглаживает контур уха и спускается к шее. Чимин все ещё не может перестать улыбаться. — Нет, просто вспомнил море. Помнишь, я тебе рассказывал, что родом из Пусана, — Юнги внимательно слушает. — Жаль, что я не смогу его увидеть. Чимин замирает, закусывая губу, ловит руку Юнги своими пальцами. Тот молчит пару секунд, а потом наклоняется, целует в самый кончик носа и вдруг говорит: — Обещаю, когда ты выздоровеешь, съездим туда вместе. У Чимина нутро сжимается, растекаясь по венам непривычным теплом, оставляя влагу под ресницами. Вместо Юнги перед его глазами расплывчатое черное пятно его волос, а воображение уже дорисовывает ему знакомые черты. Его рука, зажатая Чиминовыми пальцами, такая теплая, он чувствует это каждой клеточкой своей кожи. — Я не верю, что смогу когда-нибудь окончательно выздороветь. Ты говоришь, что вы удалили опухоль, что есть большая вероятность, что она никогда не вернется, что нужно мыслить оптимистично, но я не так могу. Ко мне все ещё не до конца вернулось зрение, и я вообще не уверен, вернется ли оно, я просто… — он сжимает руку Юнги, чувствует, что это все ещё слишком слабо, что сил в конечностях порой не хватает, и отпускает, обнимая себя за плечи. — Юнги, ты же врач, — хриплым голосом продолжает Чимин, — ты знаешь, что прогноз на выздоровление в моем случае не может быть стопроцентным, что я просто буду жить до следующего рецидива, а потом… не знаю, на все воля случая. Юнги молчит, не перебивая, сдерживает в себе порыв возмутиться, что в Чиминовом случае вполне вероятно, что все решится благополучно, что так бывает, что люди после операции на какое-то время теряют зрение, что им долго не удается восстановить нормальную двигательную способность, но Чимин вдруг улыбается. — У меня такое ощущение, будто я только проснулся от долго сна. Будто, стоит только закрыть глаза, и мир предстанет в другом свете. Как будто, знаешь, то, что раньше казалось мне значимым, теперь потеряло весь смысл. Я теперь словно чувствую по-другому, — он прикрывает веки, улыбается уголками губ. Юнги завороженно наблюдает, как слабый луч рассветного солнца, пробившийся сквозь неплотные занавески, падает ему на макушку, играет огнем в светлых прядях. — Я чувствую твое присутствие ещё до того, как ты заходишь в палату по стуку подошв твоих ботинок, по тому, как меняется воздух, когда ты рядом, чувствую запах дождя, раньше, чем падают на землю первые капли, чувствую солнце, то, как оно греет мне волосы, и ещё, — Чимин останавливается, облизывая пересохшие губы и чуть более тихо продолжает, — недавно я переслушивал свои песни, — он хмурится, словно ему больно это говорить, — и мне показалось… они такие пресные, пустые. — Это не так, — замечает Юнги, перебирая пальцами его пряди, убирая их от лица. Ему не хочется, чтобы Чимин так думал, потому что-то, что он услышал в его песнях в какой-то момент помогло справиться с его собственными трудностями. — Я не знаю, тебе наверное виднее, просто… та музыка, что звучит сейчас в моем сердце — она живая, она теплая, она вдохновляющая. Я хочу писать именно такую. Юнги понимает. Индустрия, которой принадлежит Чимин диктует свои условия, но даже в таких рамках, контролируемый продюсерами с их единственной целью — получить прибыль, ему удавалось писать потрясающие песни. Очевидно, на него давили со всех сторон, заставляя выдавать пользующийся популярностью продукт, Юнги даже представить не может, как ему было тяжело, особенно на концертах, где нужно было улыбаться фанатам, сдерживая свои эмоции и умалчивая о проблемах, в то время, как его опухоль только прогрессировала. Он берет его за руку, прислоняясь к ней сухими губами, и в который раз замечает, какой Чимин сильный и какой глупый, что, думая своей карьере, забыл о главном — о своем здоровье. Чимин слегка краснеет, ощущая губы Юнги на своем запястье, и, чуть откашлявшись, решает сказать. — Я взял перерыв ненадолго. Давай съездим к морю. *** Мотор едва слышно ревет, рука Юнги привычно теплая, Чимин пробегается пальцами по его запястью и очень хочет увидеть, как Юнги водит. Он представляет его, непривычно сосредоточенного, усталым взглядом смотрящего куда-то вдаль, на уходящую за горизонт дорогу. Сцепляет их руки в замок над коробкой передач и улыбается. Он чувствует море задолго до того, как они к нему подъезжают. Где-то вдалеке остается вывеска, указывающая, что они приехали в Пусан. Сквозь приоткрытое окно в салон вливается прохладный ветер. Чимин чувствует соль на кончике языка. Пахнет сыростью, водорослями, йодом и чем-то бесконечно родным. Они останавливают машину у обочины, спускаясь к берегу. Шуршат кроссовками по крупной гальке, и когда Чимин, замочив края подвернутых джинс, возвращается к любующемуся закатом Юнги, на его губах играет грустная улыбка. А волосы отливают рыжим, Юнги задыхается от этой картины, обнимает его спины, аккуратно укладывая ладошки ему на глаза и обдает шею своим дыханием. — Просто представь, — Чимин чувствует его слишком сильно, чувствует, как он вдыхает воздух, перед тем, как продолжить, чувствует, как грудь распирает от какого-то непривычного чувства. — Прислушайся, — тем временем продолжает Юнги, — Слышишь эти волны, слышишь, как они набегают друг на друга, разбиваются о скалы, перетекают с камня на камень? Представь, как оранжевый закат, окрашивает их в теплые оттенки, как небо краснеет к горизонту, как уставшее солнце прячется в облаках. У Чимина сердце стучит бешено, и Юнги, своим хриплым голосом, граничащим с шепотом, совсем не помогает. Но он слушается, представляет, чувствует, как воображение рисует в голове картины, как на душе становится спокойно-спокойно, как все сомнения растворяются от горячего дыханием Юнги на шее. И думает, что, может, и вправду жизнь для него только начинается.

Потому что такова идея природы божества — притворяться, что он не бог, и вы тоже увязли в этой игре. В идее же заложено то, что каждый отдельный человек — принципиальная конечная реальность, каждый отдельный человек — бог, но не в политически-королевском значении, а бог в смысле — быть самим собой, в значении бытия и самоощущения. И вы действительно такие, просто притворяетесь, говоря об обратном.