not about angels.

Message to Bears - You Are a Memory

Спустя три месяца Юнги сидит в баре, допивая уже четвертую по счету партию виски со льдом, наблюдая, как бармен забирает опустевший бокал, и локтями опирается на стойку. Пахнет сигаретами, а шум давит на стенки мозга, свет разноцветных гирлянд, оставшихся после нового года, бликует сквозь стеклянные грани, окрашивает янтарную жидкость в яркие цвета, Юнги следит за этим пару секунд, прокручивая бокал в разные стороны, и слышит негромкий голос друга: — Объяснишь мне, что с тобой происходит? — сидящий рядом Чонгук, кажется, на самом деле начинает беспокоиться, рассматривая молчаливо напивающегося друга. Он вытягивает руку и тыльной стороной ладони отодвигает от него стакан. Юнги на это лишь вздыхает и зажмуривается, потирая пальцами виски. Чонгук смотрит на него и думает, что, кажется, на этот раз все серьёзно. Потому что Юнги — самый сдержанный человек из всех им ранее встреченных, очень требовательный и бесконечно серьёзный, наверное, поэтому то, что он сидит ночью в баре и напивается — как-то дико. Чересчур на него не похоже. Потому что Юнги, которого он знает, крайне эмоционально устойчив. Его сложно увидеть в таком состоянии, и он никогда не показывает, насколько ему порой тяжело. Потому что с его работой не тяжело быть не может. Чонгук ругает себя за то, что не поговорил с ним раньше, смотрит, как он опирается о стойку, подпирая локтем голову, и уводит взгляд куда-то в сторону. Чонгук, наверное, не самый хороший друг, раз заметил это только сейчас и то, только потому, что тот позвонил ему около трех ночи и, разбудив, попросил приехать. Чонгуку сейчас стыдно за свое раздражение поначалу, стыдно, что разозлился на то, что после тяжелой смены так и не смог отдохнуть из-за эгоистичной просьбы Юнги. Он смотрит на его пустой, тяжелый взгляд и думает, что кто тут и есть эгоист — так это он. Потому что поговорить с ним нужно было раньше, а Чонгук все перекладывал это на потом, отговариваясь собственной занятостью. Бар постепенно пустеет, а сонный бармен медленно протирает пустые стаканы, смотря на них хмурым взглядом. Чонгук слегка сдвигает брови, как всегда, когда ему что-то не нравится, и не знает, как начать. — Юнги… — Я не знаю, что тебе сказать, Чонгук, — Юнги прерывает его затянувшуюся паузу. Он на самом деле не знает, что ему сказать. Потому что Чонгук действительно хороший друг, и, возможно, ему в самом деле стоило все рассказать, но Юнги просто не знает как и, вполне возможно, немного опасается его реакции. Потому что, ну как можно объяснить, что уже столько времени у тебя из головы не выходит один человек, что ты каждый чертов день видишь его во снах, что ты ненавидишь просыпаться, что запрещаешь себе думать, но каждый день срываешься. Вспоминаешь его губы, его бесконечно нежный взгляд и пальцы в твоих волосах. Как объяснить, что, проведя ночь с одиноким парнем с грустными глазами, наутро ты обнаруживаешь то, что он оказывается популярным исполнителем с кучей фанатов. И что, когда ты приходишь домой после тяжелой рабочей смены и открываешь телефон, то в первую очередь лезешь просматривать его фотографии в социальных сетях. Это похоже на помешательство, иначе, как ещё объяснить, что после сложнейшей операции на мозге, когда промах на миллиметр мог стоить человеку жизни, он вдруг спасается не проверенным Джеком Дэниэлсом, а фотографией с недавнего концерта, где Пак Чимин улыбается и корчит смешные рожицы. Юнги сам себя порой не понимает, но едва заметная улыбка вдруг появляется сама собой. Юнги сжимает виски холодными пальцами и тяжело дышит. Чонгук молчит и терпеливо ждет, а Юнги все ещё не понимает, что ему ответить. — Когда-то давно, когда я только начинал… — он делает паузу, облизывая пересохшие губы, слушает, как где-то вдалеке стучат стаканы, издавая тихий стеклянный перезвон, и продолжает, — у меня был пациент с доброкачественной опухолью. Если бы мы не прооперировали её, она бы росла и дальше, постепенно убивая человека. Чонгук слушает, стараясь ничего не упустить. В его памяти Юнги редко делился с ним какими-то историями с работы, пусть он и понимал что это безумно тяжело, и справляться с таким в одиночку сложно, но никогда не давил и не просил ничего рассказать. Поэтому и странно, что Юнги решил заговорить об этом сейчас. — Операцию проводил я, — продолжает Юнги. — Я решил удалить опухоль до конца, это, в общем-то, и было ошибкой. Я повредил одну жизненно важную артерию, и пациент потерял сознание, — он с силой сжимает руку в кулак. — Недавно, я был в одном корпусе… «Хотел кое-что проверить», — добавляет про себя. — Случайно увидел палату… Я бы ни за что не узнал его, если бы не табличка с именем. Чонгук ждет, когда он продолжит, напряженно вглядываясь в его лицо, и чуть хмурится, когда Юнги поднимает на него глаза и слегка улыбается. — Он так никогда и не очнулся… — Чонгук предпочел бы не видеть никогда таких улыбок, — и знаешь, — Юнги отворачивается, крепко зажмуриваясь и делая глубокий вдох, — у него было это имя. «Пак Чимин». Белыми буквами на синем фоне, скрюченное тело на белых простынях. Во взгляде Юнги столько боли, она плещется на дне его зрачков темными волнами. Чонгук никогда не видел его настолько открытым, он даже не задумывался, насколько ему тяжело. Знал, конечно, но тот ему никогда этого не показывал. Он всматривается в его напряженное лицо и решается задать вопрос. — Какое имя? Юнги тут же словно закрывается, отдаляется, смотрит на Чонгука отсутствующим взглядом, забирает у него свой бокал, делая два больших глотка, чувствуя, как обжигает горло, полурастаявший лед. Вспоминает зачем вообще туда пошел. Думал, может ещё встретит его, хотя бы мельком… «Сколько вообще в Корее одинаковых имен и фамилий? Какова вообще вероятность, что…» — Юнги? — голос Чонгука вырывает его из своих мыслей и звучит как-то взволнованно. — Мне недавно пришла медкарта на срочную операцию, — Юнги останавливается, делая короткий глоток, не зная, как сказать, — там было такое же имя… Пак Чимин. Юнги и в самом деле не знает, что ему делать. Возможно, и скорее всего, что это не он, но почему-то где-то внутри грызёт червячок сомнения, не дает ему расслабиться. От нервов трясутся руки, он допивает свой виски и кидает на стойку купюры, чтобы расплатиться. — Чимин? — Чонгук выглядит удивленным, он тянется за своей курткой, видя, что Юнги собирается уходить. — Но погоди, это же айдол, да? Думаешь это он? Юнги оборачивается с абсолютно нечитаемым выражением лица и едва слышно произносит: — Я не знаю. *** Чимин заходит в пустой номер отеля, слегка пошатываясь. Голова нестерпимо кружится и болит, он цепляется за дверной косяк и умоляет себя дойти до ванной. Виски сдавливает нестерпимой пульсацией при малейшем движении, а руки и ноги отказываются слушаться. Картинка вокруг движется, расплывается и ходит ходуном, Чимин падает на холодный кафельный пол, морщась от боли, чувствует, как тошнота снова подступает. Он думает, что это все из-за сильного обезболивающего, которое он в последнее время принимает, в который раз просит себя быть сильным и складывается над унитазом, снова и снова пытаясь не оставить там свои внутренности. Для него уже давно все дни смешались в бесконечную пытку, он больше не ощущает времени, не думает и ничего не чувствует. У него с собой всегда есть таблетки, и пусть мысли о том, что он уже много раз превышал допустимую дозу тревожат сознание — пока они помогают, не страшно. Пусть с каждым разом терпеть это становится невыносимым, пусть он каждый раз умоляет себя улыбаться, пусть от концерта к концерту он чувствует, что больше не может с этим справляться, Пак Чимин — идеальный, и это аксиома, не требующая доказательств. Он включает холодную воду и долго держит голову под краном, боль немного отпускает, но ненадолго. Хотя бы хватит продержаться до того, как он найдет таблетку в ящике с вещами, и это уже хорошо. Он может пересчитать свои ребра простым касанием пальца, а ещё у него теперь наконец есть скулы, пусть без макияжа лицо и выглядит мертвым, но зато куча фанаток теперь при случае расспрашивают его, какой диеты он придерживается, а на интервью хвалят его внешний вид, менеджер рад. Но ведь никто не знает, что он попросту ничего не ест, а даже если и ест, через несколько минут это тут же оказывается в унитазе. Чимин запивает таблетку холодной водой из-под крана, а потом, по дороге на интервью он теряет сознание. Кажется, эти таблетки прекращают помогать. Когда он приходит в себя, то глаза заливает резкий свет, он промаргивается, чувствуя, как пелена постепенно сползает и ощущает, как его снова мутит. Из сгиба на локте торчит несколько иголок, с уходящими куда-то трубочками, а сидящая рядом медсестра неожиданно подрывается и вскакивает, убегая куда-то в коридор, последним, что он слышит, снова проваливаясь во тьму, её громкий голос, разносящийся куда-то дальше по коридору, и какие-то бесконечно знакомые темные глаза.