starboys

лампочка в подъезде часто неестественно мигает – будто феликс смотрит сон, и его кадры прерывисто сменяют друг друга. подъездная дверь открыта, за ней – белый морозный день и стена снега. а у чанбина голые коленки в прорезях джинсов. – пошли, – бросает он небрежно, спускаясь по лестнице, попутно закуривая, и феликс глядит ему вслед обреченно, с такой дикой вселенской тоской, от которой самому страшно становится. на улице тихо. слой снега на земле впечатляющий – почти по голые чанбиновы коленки; феликс постоянно смотрит на них, потому что ни за что другое зацепиться не может. у него внутри слишком сильно ноет и болит нерожденная весна, что, однако, успела влюбиться в чужие незаписанные микстейпы и неловкое: «слушай, мне тут нужно пару строчек чужим голосом, поможешь?». феликс всегда стыдился своего голоса – он не подходил ни его внешности, ни возрасту. в свои зеленые девятнадцать феликс настолько привык чуть повышать голос при разговоре, что на своих обычных тонах уже почти не разговаривал – только с чанбином, в душной темноте его тесной квартиры, меняясь откровениями на холодном паркете. изредка закуривая. чанбин мял в ладонях вырванные листы с текстами песен, которые он никогда не запишет, а феликсу так хотелось взять его за руки и сказать, что все обязательно будет хорошо. или даже очень хорошо. главное – поверить, хоть на секундочку. у феликса веснушки не только на лице, но и на плечах, и однажды он стопорится, обнаженный, долго и муторно разглядывая их перед зеркалом в чанбиновой ванной. – если бы ты мог – ты бы их убрал? – слышится чужой голос извне. – да, – не лжет феликс, и лишь потом возвращается в реальность, отгоняя от себя наваждение. бегло набрасывает расстегнутую рубашку обратно на плечи и растерянно моргает, глядя на стоящего в дверях чанбина, что складывает руки на груди, будто в немом ожидании чего-то, и лениво опирается на косяк. тогда феликс впервые думает, что он красивый. красивый не так, как правильно, а колко красивый, режуще. от его красоты не спится, не дышится, не хочется даже плакать, но вот– феликс заваривает рамен на две порции, и у него отчего-то слезятся глаза. чанбин в растянутой домашней майке сидит на стуле за обеденным столом, забравшись с ногами, и сосредоточенно что-то надписывает и вычеркивает в текстах песен; свет одинокой лампы над его головой приглушенный, нечеткий. феликс шмыгает носом, расставляя по столу тарелки с раменом, и после неуверенно садится напротив. они едят и безобидно обсуждают повседневные новости, а их голые ноги под столом то и дело переплетаются между собой, но ни феликс, ни чанбин не делают вид, будто бы это что-то значит. последний после ужина вообще благодарит и уходит, закрывается в комнате, мимо которой феликс потом неслышно проскальзывает и угрюмо вздыхает, потому что ему слишком уж интересно хоть краешком глаза понаблюдать, чем чанбин может заниматься без него. феликс вот например – решает довязать шарф, который начал еще в ноябре; но его прерывают стуком в дверь – неуверенным и неловким, почти неслышным. феликс почему-то улыбается и прячет спицы под подушку, а после откликается простым: «заходи». чанбин осторожно прикрывает за собой дверь и немного неловко мнется у самого порога комнаты, будто бы до сих пор не смеет посягать на эту часть их общей квартиры, хоть и платят они пополам. – я это, – неуверенно чешет затылок, – спросить хотел... – спрашивай. – помнишь, я пару дней назад ставил одну песню, пока в комнате убирался? феликс хмурится. – допустим. – о чем ты подумал, когда услышал ее? «о том, что хочу тебя поцеловать». – я... – теряется феликс и мнет в ладонях лежащее на коленях одеяло. – а почему это так важно? чанбин тихо прокашливается и неуверенно глядит на него исподлобья. – ну... вообще-то это была моя песня. / феликс узнает, что чанбин записал несколько демоверсий еще до того, как он стал жить в этом доме. это потом он, потратив все деньги на студию, стал бояться, что вскоре не потянет оплату квартиры в одиночку, и стал повсюду искать надежного соседа, коим оказался – как бы иронично то ни было – студент, едва переехавший в город. – я рос в небольшой деревушке под пусаном, – позже рассказывал феликс, – там было много солнца и очень тепло, а еще море... море повсюду, без всяких границ, и вот от него я больше всего не хотел уезжать. сюда, в пробирающую до костей столичную зиму, в квартирку к горе-музыканту, подрабатывающему то грузчиком, то охранником, и взращивающему в сырых ободранных стенах большую страшную мечту. веснушки на плечах феликса чанбину удается разглядеть лишь единожды, когда феликс просит помочь ему подкрасить волосы на затылке. чанбин неуверенно водит кисточкой, и сам он будто бы где-то не здесь, мечтает о чем-то своем, попутно насчитывая уже сто вторую бледно-бежевую точку на чужих плечах и спине. в подобные моменты между ними рождается какое-то странное, но сильное чувство, и они оба боятся давать ему хоть какое-то имя. пока однажды в их заслуженный выходной чанбин не приходит домой с бутылкой виски и большим невкусным тортом. торт невкусный даже с виду, потому они к нему и не прикасаются, а виски пьют, передавая бутылку из рук в руки, и феликс сбивается со счета, на каком именно глотке ему становится так спокойно и так все равно. чанбин, когда пьяный, вдохновляется и идет на балкон курить, а по возвращении садится писать тексты – впервые не закрываясь у себя в комнате, а прямо рядом с феликсом, позволяя ему смотреть. феликс не знает, на что конкретно он смотрит – на то, как чужие пальцы остро наточенным кончиком карандаша выводят слоги на линованной бумаге, или на то, как двигаются в полунемом шепоте чанбиновы губы, раскрасневшиеся и влажные от виски. ему всего лишь двадцать два, а он пишет очередную песню о том, как сильно боится смерти. «о чем ты подумал, когда услышал ее?» – хен, – феликс отвлекает его, и чанбин вскидывает голову так резко, что пугает их обоих. феликс вздрагивает, но продолжает смотреть ему в глаза пьяным взглядом и облизывать нервно губы. – хен, можно я тебя поцелую? он ждет любого ответа – «ты с ума сошел?», «какое еще – поцелую?», «проспись», «мне не до твоих шуток, – или же болезненную звонкую пощечину, но чанбин вздыхает прерывисто и говорит только: – погоди, сейчас куплет допишу. он снова ныряет в текст, а феликс – в него; падает, наваливаясь всем телом, и тычется губами куда-то в линию челюсти, оставляет влажный след и плавно, тягуче выдыхает. чанбин надвое ломает карандаш. у них двоих одновременно что-то внутри болит, болит в унисон, а у феликса под ребрами зарождается та самая долгожданная весна. чанбин поворачивает голову, с трудом и хаотично находя его губы своими, и они целуются так, будто этот поцелуй может ответить на какие-то вселенски важные вопросы. «а где еще может быть жизнь, если не – здесь?» чанбин пальцами пересчитывает веснушки на чужих голых плечах, будто бы точно и вслепую помнит местонахождение каждой, и в это же время шепчет феликсу на ухо какую-то пьяную ерунду о том, что он очень красивый, правда, слишком красивый, такого даже невозможно представить, ты просто не замечаешь этого сам, слушай... феликс смеется пьяно. у него слишком много всего внутри трепещет, шевелится и болит. (та самая весна – родилась и теперь беснуется?) / теплеет. чанбин выбрасывает старые тексты и пишет много новых; в них о смерти – поменьше. феликс ликует, ведь ему кажется, что он (пускай и немного, но) на это повлиял. ценить себя вдруг очень сильно хочется, да ничего и не мешает особо. – если бы ты мог – ты бы их убрал? – задает чанбин свой излюбленный старый вопрос, когда феликс вновь стоит перед зеркалом (на этот раз – старым и потрескавшимся в прихожей) и долго, пристально всматривается в россыпь светло-коричневых точек на лице. феликс бросает в ответ короткое: «нет», низкое и чуть грубоватое, и следом легко качает головой.