starboys

we were born to be alone but why we still looking for love?

это апрель, еще промозглый, потому что весна будто где-то задерживается, и минхо хочется сломать себе пальцы, которые за последние несколько месяцев так ничего и не написали. ему не хочется говорить, что в нем умер поэт, не хочется признавать это до последнего, но, похоже, так и случилось, и у минхо нет другого выбора, кроме как принять и смириться. непременно указать в завещании, чтобы его похоронили вместе с одним-единственным изданным за всю жизнь сборником. как раз – собственный экземпляр пылится на полке, по соседству со всякой классической литературой, тогда как остальные он уже раздал семье и друзьям, а те передали своим друзьям и дальше, дальше, и так по цепочке. когда минхо думает об этом, ему немного неловко. на последней странице книжки, маленьким серым шрифтом в самом уголке указан юз, по которому его можно найти в любой социальной сети и написать – похвалить или оскорбить. и каждое утро минхо просыпается со страхом нового сообщения и разочаровывается, когда сообщение это не получает. он думает – где же весна – когда заходит за рафом в свою привычную кофейню, все очень шаблонно, по-инстаграмному, наверное, даже несколько заезженно. давно забитый и забронированный одним минхо маленький деревянный столик в самом углу, слепая точка, где по обе стороны от плеч только стены и какие-то причудливые картинки на них. именно за этим столом минхо прежде всегда настигало вдохновение, но уже больше недели это совсем не работает, сколько бы кружек кофе ни было выпито, сколько салфеток помято и порвано, сколько улыбок отдано милой короткостриженной бариста с длинными ногтями, которые иногда случайно царапают минхо, забирая из его пальцев карточку постоянного клиента. у минхо бежевое пальто, клюквенный шарф, выжженные осветлителем волосы, которые он затонировал в какой-то оттенок жженой карамели вместо того, чтобы купить нормальную краску – хотя бы ту, что активно рекламирует дженни из блэкпинк. минхо пытается быть серьезным, взрослым, читаемым и почитаемым писателем, но все его попытки рушит ребячливый образ, из которого он отчаянно пытается выйти, и который, похоже, несмотря на все его попытки приклеился к нему намертво. частью современного литературного общества минхо себя считает очень активной, периодически принимает участие в различных собраниях и поэтических вечерах, даже если (уже) практически не пишет поэзию, болтает без умолку приглашенным гостем на подкастах и интервью, и все в его только-только зарождающейся писательской карьере в принципе идет на подъем, только вот. критиков минхо никогда не любил – они все и всегда казались ему слишком громкими, надоедливыми, непутевыми, настоящей занозой в заднице, поэтому когда он встречает абсолютно спокойного и молчаливого критика это кажется ему нонсенсом. а сам критик, впрочем, – каким-то диванным. так не выглядят люди, которые всерьез анализируют литературу, пишут рецензии и дрянные отзывы в газетных колонках или инстаграм-блогах, потому что уже наверное никто, кроме минхо, не читает газет. забавно, как минхо видит его впервые у чана: он, представившись джисоном и абсолютно беспардонно не пожав руку, плюхается на диван, большой чановский диван с вмятинами от сотен задниц, забрасывает ногу на ногу, и минхо почему-то слишком ярко и неловко от его лица, так что он предпочитает смотреть – еще лучше – на его свитер, полосатую шерстяную радугу, от которой хочется только вырвать себе глаза. неожиданно, но их знакомство заканчивается безнадежной ссорой, тем самым доказывая, что первое впечатление может быть обманчиво: когда дело доходит до литературы, минхо, на самом деле, едва ли возможно переспорить, но джисон непоколебим и очень старателен, ему будто доставляет невероятное удовольствие, когда кто-то (и авторитетный, и нет) в конце концов признает его правоту и сдается. но это – не история минхо. минхо – тоже – будет доказывать свое до последнего. чан приносит им две банки пива, приговаривает миролюбиво, мол, подискутировали и хватит, прекращайте, пацаны, но они демонстративно отъезжают друг от друга в разные стороны дивана и – даже не представляя насколько идентично – горделиво отворачиваются. чан сидит посередине, пытается поднять всем настроение и скрасить атмосферу, но любые его попытки кончаются крахом, потому что писателям и критикам просто противопоказано встречаться в неформальной обстановке. джисон любит отпускать фразочки в духе «ты, наверное, считаешь, что /вставить имя/ – хороший писатель. тогда все с тобой ясно», и на этих моментах минхо взрывается снова, как впервые, едва успев хоть немного успокоиться. у него слишком много вопросов к человеку, у которого дома на полке (увидел на фотографии в инстаграме, не сдержал интереса) «улисс» джойса, но который при этом начинает нести такую сущую ересь, едва дело касается литературы. или джойс для него – обычный пылесборник? минхо злится, не находит себе места, нервничает и ходит по квартире кругами, считая минуты, каждый вечер до еженедельной встречи с джисоном в чановой квартире. это всегда начинается с ссоры. искры. вспышки. сегодня, впрочем, все иначе, – чан заболевает и сообщает им об этом слишком поздно, когда они вдвоем уже сталкиваются лицом к лицу у него под подъездом. – давай, мы тебе хоть апельсинов принесем? – звонит ему минхо. – лучше не надо. вдруг это какая-то зараза. – мы под дверью оставим! – кричит в трубку джисон, внезапно подойдя к минхо близко-близко, заставляя его отшатнуться в сторону и невольно вдохнуть сигаретный запах с ткани своей вельветовой джинсовки. на его изобретательный вариант чан охотно соглашается, просит к апельсинам купить еще некоторые таблетки и чай от простуды, а уже в супермаркете минхо от себя докладывает банку клубничного джема и три плитки шоколада по акции 1+1=3. – ты что, его мамочка? – подшучивает джисон, доставая из заднего кармана бумажник. на кассе они еще десять минут спорят, кто из них будет платить, как будто от этого зависит собственное самоутверждение как лучшего друга для чана. раскрасневшиеся после перепалки, злые, лохматые, тяжело дышащие, они идут по влажному асфальту в бергамотовом вечере, минхо демонстративно независимо несет пакет с продуктами в одиночку, а джисон прямо на ходу закуривает и даже начинает отставать на шаг, чтобы не пускать дым в лицо. – можешь курить, – безразлично подзывает его обратно минхо. – я думал, тебя раздражает абсолютно все, что я делаю. – мне кажется, мы просто не те люди, которым стоит общаться, – смелеет озвучить свою догадку минхо. – ну, знаешь, бывают такие, которым не суждено. опасно. не нужно и начинать, потому что заранее предписано, что ничего не получится. джисон смеется своим сигаретным смехом. – ты вот вроде неглупый человек, человек искусства, а несешь такой бред. – извини?.. – минхо замирает посреди безлюдного тротуара, возмущенно вскинув брови. джисон, опередивший его на шаг, оборачивается и со вздохом вынимает сигарету изо рта. – знаешь, в чем разница между плохим писателем и хорошим? – хороший не слушает сомнительных критиков, – подстебывает его минхо. – плохой, – проигнорировав его выпад продолжает джисон, – если увидит перечеркнутый лист бумаги, ничего не станет на нем писать. а хороший напишет нарочно. минхо несколько минут молчит, безучастно глядя то ему в глаза, то на пепел, который меланхолично летит ему под ноги, будто бы растворяясь в воздухе, даже не попадая на асфальт или же размокая в нем, а потом только хмыкает и продолжает свой шаг, крепче сжав в ладони пакет. уже позже, в лифте чановой высотки, под мигающей голубоватой лампочкой, джисон продолжает, будто бы сам с собой: – а вот гений, – хриплым тяжелым вздохом, – перевернет листок и напишет поперек. это заставляет минхо посмотреть ему в висок. \ пакет с продуктами и лекарствами они вешают на дверную ручку, звонят в квартиру и сбегают, будто подростки, проделавшие очередную шалость. пока они слетают вниз по лестнице, а джисон задыхается от сигарет, минхо в какой-то момент не сдерживает смеха и смеется абсолютно без повода. он не знает, почему, может, резкий выброс адреналина, и кровь закипает, совсем еще молодая, но апрель внезапно кажется не таким уж и холодным, как и джисон, который деловито пожимает его ладонь на прощание, перед тем, как они расходятся в разные стороны возле метро. все то время, пока чан болеет, и они не видятся, минхо подсознательно чувствует очень острую тоску по чему-то. в какой-то момент, утром, бреясь перед работой, он вдруг останавливается и, по-глупому пялясь в зеркало, понимает, что уже неделю ни с кем не ругался до горящих глаз и чесотки в запястьях. его эмоциям нужен выброс, причем срочный, а потому минхо плюет на гордость и пишет джисону в инстаграме, предлагая встретиться. просто так. – о чем сегодня ругаться будем? – в шутку спрашивает джисон, когда минхо, выйдя из такси, приближается к неоновому входу в бар, куда они договорились пойти и пропустить по бокалу сидра. – я предлагаю, – отвечает минхо спокойно и сухо, – сегодня о чем-нибудь помириться. – но только на один вечер, – предупреждает джисон, по-джентльменски придерживая для него стеклянную дверь. они пьют сидр, джисон – грушевый, минхо – вишневый, и в общей шумихе и суматохе бара очень стараются сойтись на чем-нибудь, что не вызывало бы мгновенный спор. найти такую вещь оказывается невероятно сложно, но возможно, они обсуждают детство, и в конце концов, сделав круг, тема разговора возвращается к недавней теории джисона о хороших и плохих писателях. – признайся, ты это где-то вычитал, – уже расслабленный, но еще не хмельной, провоцирует его минхо. – признаюсь, – джисон фыркает, – но вот только про гения я добавил сам. в баре они сидят практически до закрытия, потом – прогуливаются вместе до ближайшего метро (хотя минхо даже не нужно на метро), джисон снова закуривает по пути, у него смешной свитер и смешные кеды в тон, и все в них с минхо настолько разное, будто они – кружки из разных сервизных наборов. – я почему так сказал, – нарушает тишину джисон, и минхо внимает. – я разглядел в тебе гения. сразу. минхо хмурится. – почему это? – ты – первый, кто в ответ на провокации начал со мной спорить, а не бормотать и телиться, мол, ну да, интересная точка зрения, может быть, ты и прав, учту… – мне счесть это за комплимент? – минхо и сам не до конца понимает, что чувствует. – как хочешь, – джисон пожимает плечами, щелчком пальцев отправляя потухшую сигарету в урну, мимо которой они проходят. – гениальное в тебе еще спит, но ты можешь разбудить его. минхо не особо верит тому, что он говорит, но все равно спрашивает, стараясь звучать насмешливо: – и как же? джисон вдруг заглядывает ему в глаза, но быстро разрывает зрительный контакт, опуская взгляд себе под ноги и закусывая губу. – если напишешь что-нибудь. поперек страницы. в какой-то момент они перестают понимать, что идут совершенно не к метро и все это время, впрочем, к нему не шли. идут они абсолютно в никуда, просто так, чтобы протереть подошвами асфальт, растянуть ночь, не расставаться. так они проходят несколько кварталов, темно-серых и одинаковых, молчат еще минут десять после того, как джисон произносит свою последнюю реплику, и в какой-то момент, когда они минуют очередной тесный пустой переулок, минхо вдруг срывается и тянет джисона за рукав. джисон был бы вполне справедлив, если бы вмазал минхо пощечину и сбежал, но он каменеет, полный не то испуга, не то энтузиазма, не то всего и сразу, когда минхо затаскивает его все дальше и дальше в темноту, почти – туда, где чужой спящий внутренний двор, построенный полукольцом, искусственно высаженные кипарисы вокруг детской площадки и редкие золотистые огоньки бодрствующих квартир вокруг. джисону не нужны слова, чтобы высказать то, что он думает о происходящем, а потому рот он приоткрывает лишь в ожидании того, что минхо его поцелует. и минхо не знает, что им движет, какая внезапная смелость, но он почти рвет ногтями манжеты вязаного свитера джисона, когда его самого – вовлекает в поцелуй, сладкий и липкий, груша и вишня мешаются в одно, прибавляется немного сигаретного дыма и сливочного леденца, который минхо ребячливо украл с барной стойки, уходя. у них получается очень несерьезный поцелуй, очень рваный, неумелый, немного агрессивный, будто даже в нем они борются за то, кто будет прав, на чьей стороне в итоге окажется истина. джисон кусает минхо за нижнюю губу и оттягивает, больно, до кошачьего шипения, и минхо в отместку царапает его запястья. нехотя оторвавшись друг от друга, они сталкиваются лбами и, тяжело дыша, молчат. минхо хочет ударить джисона. или он хочет ударить себя. – это то, – наконец тяжело выдыхает джисон, – что я имел в виду. когда говорил о странице. не ругайся со мной. минхо наступает на него, кладя обе руки на плечи и в конце концов впечатывая в стену переулка. целуйся со мной. он разрывает перечеркнутую страницу на две равные части и поочередно подносит к обеим дрожащий огонек зажигалки.