Пять уроков для тёмного и один для колдуньи

      Взяв в руки чашку, Белль увидела, что та раскололась практически надвое, в глубинах памяти что-то шевельнулось. Она замерла, буквально чувствуя, что вот сейчас произойдёт что-то очень важное для неё, она словно пыталась поймать что-то ускользающее, знала, что это важно, и старалась снова и снова.       Чашка… Она была из тонкого фарфора… Она упала и от неё откололся маленький кусочек по самому краю… Когда это было? — Чашка. Ты помнишь её? Помнишь ту чашку? Ты тогда испугалась, думала, что я буду ругать тебя, но это была всего лишь чашка, — мистер Голд говорил тихим голосом, вынуждая её вслушиваться в каждое его слово. Его голос и интонации, с которыми он говорил, они как-то очень неожиданно поменялись, словно с ним тоже произошло что-то, заставившее его поменять своё отношение к ней. Сейчас он говорил так, будто они уже были знакомы раньше и даже не просто знакомы.       В голове словно щёлкнули переключателем — память мгновенно накрыла её с головой. Перед глазами всё поплыло, Белль покачнулась, не в силах справиться со шквалом эмоций. Румпель подхватил её под руку, видя, что ей стало не хорошо. На глазах блеснули слезы: это опять случилось, ну почему именно с ними? — Я вспомнила, та чашка… Наша с тобой чашка… — договорить она так и не смогла, вместо этого уткнулась лицом в лацкан его пиджака. — Наверное, у каждого есть своя собственная «разбитая чашка», просто у всех она выглядит по разному. — Он успокаивающе погладил её по голове.       Белль подняла голову, заглядывая ему в глаза. Сколько там было одиночества и боли, она видела их с самого первого дня их знакомства. Никто не видел за его гримасничанием и выходками, а она видела. Может быть, даже не столько видела, сколько чувствовала сердцем, это не так уж важно, куда важнее то, что и в этом мире для него ничего не изменилось, он всё так же был один. Обняв одной рукой его за шею, Белль потянулась своими губами к его губам; странный вышел поцелуй, с солоноватым привкусом слёз.       Они так и стояли, крепко обняв друг друга и не собираясь отпускать ни на минуту, зная, что в любой момент могут снова потеряться, и не известно, когда найдутся вновь. От близости желанного женского тела кровь в висках тяжело застучала, а брюки начали казаться тесноватыми. Подобное не могло бы укрыться от Белль, даже если бы он захотел, но какой смыл был скрывать от неё то, что он хочет её? Да и она, даже ощущая некоторые изменения, даже не пыталась прервать этих объятий и продолжала прижиматься к нему всем телом.       От бесконечного вихря мыслей в голове, было тяжело правильно сформулировать даже самую простую мысль, поэтому, проще было молчать, слушая, как громко стучит сердце Белль, и чувствуя, как она прижимается к нему, забыв про свою природную застенчивость. Румпельштильцхен медленно провёл рукой по её спине, ощущая каждый бугорок позвонков и спуская руку ниже, чтобы огладить мягкие ягодицы. Белль часто-часто задышала, уткнувшись лицом куда-то ему в шею, на мгновение Румпелю показалось, что его кожу обожгло чем-то горячим, прежде чем он понял, что это Белль прикоснулась губами к коже на его шее. Это было самое восхитительное из чувств, известных человечеству, он ещё сильнее прижал молодую женщину к себе, стремясь стать ещё хоть на миллиметр ближе, хотя казалось, что это уже невозможно. Немного отстранившись, он посмотрел на свою любимую. Что может быть прекраснее, чем наблюдать, как возбуждение меняет женщину? Как румянец полыхает на её щеках, а страсть туманит взор. И по какому-то недосмотру небес этот взгляд был обращён на него, — не на очередного прекрасного или не очень прекрасного, но принца, — а на Тёмного мага, умудрившегося даже при тех силах, которые были подвластны ему, потерять своего сына да ещё и по собственной трусости.       Наверное, это какая-то глупая ошибка судьбы. Она должна была полюбить кого-то другого, того же Гастона, пусть он и не был семи пядей во лбу, пусть, как она сама говорила, он слыл глупцом и тем ещё моралистом, но, наверное, это было бы правильнее. И эту любовь легко и просто приняли бы все, кто окружал и окружает её, а она, глупый и несчастный ребёнок, почему-то пожелала отдать своё сердце ему. Как бы он не старался, но понять вот этого он не мог. Он не был божественно красив, да и, откровенно говоря, в те, времена, когда они впервые встретились, его облик был ужастен. Душа? Говорят, что любят не за внешность, а за душу. Вот у Тёмного мага она прям как раз такая, какую все и любят, этот аргумент тоже звучал как-то не очень убедительно. Оставалось смириться с тем, что она любит не за что-то, а просто без причины и наплевав на последствия.       Румпель много раз говорил себе, что любовь — это то, что не предназначается для Тёмного. Доказывал сам себе, что его душа просто не способна на столь сильное чувство. Он боялся любви, когда столкнулся с ней, он отталкивал ту, которую любил, боясь, что не вынесет этого. Но эта женщина снова и снова убеждала его в обратном, умудряясь раз за разом находить его и спасать его душу от полного погружения во тьму. Конечно, было бы лучше, если бы они были, например, у него дома, а не посреди его лавки, но бывают такие моменты, которые никак нельзя прерывать: нарушь ту тонкую связь, что была между ними сейчас, и, возможно, она уже не восстановится никогда больше. Он повел девушку в подсобку, где имелся старенький диван, предназначенный для отдыха и на тот случай, если ему придётся задержаться на работе допоздна, а идти домой не будет ни сил, ни желания. Правда, с тех пор, как этот диван тут появился, такой момент настал впервые.       Уложив девушку на диван, он нагнулся, нависая над ней и продолжая вглядываться в её глаза, словно пытаясь найти в них ответы на все вопросы в этом мире. Белль обеими руками держалась за его плечи, как будто боялась отпустить их и вновь потерять его, прикусывая губу и даже не осознавая, как восхитительно выглядит в этот самый момент. Румпель откинул с её лица непослушную прядь волос и поцеловал её, снова утопая в вихре ощущений и чувств. Разве не могла судьба быть чуточку разумнее? За какие такие достижения ему досталось вот это? Эта молодая женщина, которая сейчас тянулась к его губам, чуть приподнимаясь на локтях, которая робко скользила губами по его шее к вороту рубахи, путалась, пытаясь ослабить узел галстука, и отбрасывала его на пол, как ненужную тряпку. — Вот скажи мне, Белль, что такого ты нашла во мне? — он снова покачал головой и, не дожидаясь ответа, опустил колено между её ног, вынуждая её чуть развести бёдра.       Она только улыбалась и ёрзала, то ли смущаясь того, что рука мужчины бесцеремонно задирала подол её юбки, то ли от желания. Вообще-то, где-то внутри неё продолжал жить страх. В те времена, когда она жила в его замке в Зачарованном лесу, то, как приличная девушка, не могла даже позволить себе подобных мыслей, а позже ей как-то не до мужчин было, и она ещё никогда не заходила так далеко, как собиралась зайти сегодня с ним. Румпель предполагал нечто подобное и не стремился торопить её, давая ей возможность привыкнуть к каждому его новому шагу, да и сам откровенно наслаждался их затянувшейся прелюдией. Быстрый секс это для юнцов, у которых ещё только-только пробиваются усы, мозг затуманен гормонами, а тело требует разрядки прямо здесь и прямо сейчас. У них же было время для того, чтобы насладиться лаской, которую они дарили друг другу, упиваясь поцелуями, вслушиваясь в сбивчивое дыхание друг друга и постепенно подходя к той последней черте, за которой оставалось только полностью отдаться друг другу.       Румпельштильцхен не мог не понимать, что, даже при всём своём желании, вот именно сегодня доставить ей то удовольствие, которое хотел бы, он не сможет. Быть может, если бы его магия была при нём, он и смог бы помочь ей, избавив её от дискомфорта, который доставит ей самым первым проникновением. Но в мире без магии он только и мог, что сдерживаться до последнего, давая ей возможность привыкнуть и покрывая поцелуями лицо, чтобы хоть как-то отвлечь, чувствуя, как она впивается ногтями в его спину, неосознанно отдавая ему хотя бы часть той боли, которая выпала ей. Как можно не боготворить женщину, которая молча в кровь кусала губы, терпя боль, когда ему самому буквально крышу сносило от наслаждения, и которая сейчас продолжала доверчиво прижиматься к нему, выводя на его груди замысловатые узоры пальчиком, дожидаясь, когда он придёт в себя после секса. — Белль, наверное, романтик из меня так себе, ни тебе шампанского, ни клятв, стоя на колене, ни даже чахлого букетика цветов. Но всё равно я хочу, чтобы ты знала: пока ты вновь и вновь готова возвращаться ко мне, я тоже готов ждать тебя столько, сколько понадобится. — Зачем мне цветы? А шампанское я всё равно не люблю, от него на утро голова болит. Ты же знаешь, что я не могу и не умею жить без любви к тебе, и не важно, рядом ли я с тобой или меня снова закинуло куда-то на край света, но меня всё равно словно беснующим горным потоком несёт к тебе. — Я бесконечно благодарен тебе за это, не будь тебя, я бы уже давно провалился в такую непроглядную тьму, откуда нет выхода. И прости меня за то, что тебе достаётся от меня только страдание, даже сегодня, когда я хочу дарить тебе счастье, я всё равно причиняю тебе боль. — Знаешь, я боюсь только одного: что завтра я опять не вспомню тебя, не вспомню этой ночи и того, как ты обнимаешь и целуешь меня, и это грустно. Я боюсь того, что вдруг в следующий раз я не смогу найти тебя, вдруг кто-то другой появится в твоей жизни до того, как я смогу вернуться снова, — голос Белль немного дрогнул. — Ты всегда возвращаешься, даже если я не верю в это. Пора бы мне уже привыкнуть к этому, а я до сих пор удивляюсь, — печально улыбнулся Румпельштильцхен.       Минутная стрелка подошла к цифре двенадцать, где-то надсадно щёлкнула пружина часов, и хриплая от времени кукушка начала отсчитывать полночь. Комнату заливал холодный серебристый свет, исходящий от двух браслетов, обвивавших запястья утомлённых любовников. Заклятие было неумолимо и оно делало следующий виток, оставляя позади себя очередной урок, который Румпельштильцхен должен был усвоить, несмотря на то, что этот урок совершенно не совпадал с тем, что когда-то вкладывала в это понятие Реджина. Но она ведь и не уточняла, что именно она имела в виду под словом «урок», а магия не терпит недомолвок.