Вдали от мелководья

Намджун, как говорят в народе и даже, наверняка, среди аристократии тоже, заебался. В его жизни до поры до времени всё шло хорошо. Он — успешный музыкант, отличный композитор и один из лучших признанных авторов лирики, он уважаемый в своём кругу человек, на которого все и почти всюду смотрят с восхищением. Каждый американец был знаком с его биографией и именно поэтому их глаза горели всегда при виде него, потому что они знали, каких высот он добился, что у него есть всё, о чём можно мечтать. Но разве людям когда-то была интересна именно вершина, а не изнурительный, долгий, насыщенный путь до неё? Ведь, когда все препятствия пройдены, когда далёкая мечта становится явью, жизнь после мимолётной эйфории от победы снова теряет свой смысл. И именно этого многие его фанаты не знали, отказывались видеть в любимом кумире. Почему же люди так устроены? Почему для них так мало просто чего-то достичь? Почему всегда вслед за недолгим блаженным чувством победы следует опустошение, апатия, депрессия, хотя ещё несколько лет назад грудь сгорала изнутри от нетерпения поскорее подняться на желанную высоту? Казалось бы, что всё в жизни было прекрасно: двухэтажный дом в элитном районе, летняя вилла у самого берега Атлантического океана, дорогая одежда, парфюмы, толпы фанатов и мировое признание, — но почему же, почему Ким Намджун сидел сейчас в маленьком баре, совсем не в своём элитном районе, и пил дешёвый виски один стакан за другим, размышляя, когда же всё пошло по пизде не во внешнем мире, а в его внутреннем. Когда всё утратило свою ценность. Прохладный виски сначала холодил язык и нёбо, но, попадая дальше в горло и пищевод, спирт мигом согревал нутро с будоражащим чувством. Намджун понимал, что у него явно имелись проблемы с алкоголем, но он отказывался давно признавать, насколько они серьёзны. Ему было хорошо от каждого выпитого глотка разбавленного спирта, он снимал таким образом стресс каждый день, так разве могло быть в этом что-то плохое? Он считал, что нет — не могло. — Здравствуйте. Сегодня я хочу исполнить для вас песню про красивую и долговечную любовь, но испытывать её будут, к сожалению, не двое. И тот, кто любит, поёт о том, чего желает, а желает он лишь одного — любви от дорогого человека. Намджун оглянулся на звучащий по всему бару голос и вперился взглядом в сцену, особенно тщательно разглядывая стоявшего у микрофона парня. Он был одет в белый костюм с чёрной бабочкой на шее, его длинная чёлка почти закрывала блестящие в полумраке глаза, в руках он держал гитару. Намджун подметил, что его высокий, схожий на девичий голос полностью соответствовал его мягкой внешности. Он не вызывал большой интерес, в нём не было ничего необычного, но у Намджуна уже немного плыло перед глазами, поэтому он смотрел на сцену, на пухлые губы певца, почти прижимающиеся к микрофону, и хотел, возможно, хоть чем-то насладиться за этот скучный день. И, пожалуй, скучную неделю и скучные последние пять лет его существования. — All I want is nothing more… Его невероятно нежный голос лился мёдом из старых колонок, приправленный мягким придыханием и дрожащими грустными нотами. Намджун почувствовал, как по телу прошлась первая волна мурашек. — To hear you knockin' at my door. Намджун прикрыл глаза и поднёс к губам холодный стакан с виски. Возможно, ему удастся сегодня впервые ощутить позабытое почти наслаждение благодаря этой песне. — But if you loved me, why'd you leave me? Пальцы певца мягко перебирали струны гитары — её аккорды служили тихим фоном для его сладкого голоса, и он внезапно стал казаться настолько прекрасным для простой маленькой барной сцены, настолько волшебным, что его захотелось отправить на большие экраны, чтобы каждый услышал его талант, но и в то же время казалось, что не было идеальнее для него места, чем эта плохо освещённая сцена со старым оборудованием. — All I want is and all I need is to find somebody. I'll find somebody like you. Песня закончилась на мягкой, нежной ноте его голоса. Намджуновы тихие шлепки ладоней друг от друга потерялись на фоне более громких и чётких оваций. Певец кланялся посетителям, скромно улыбался и вскоре покинул сцену; после она запустела в ожидании другого малоизвестного артиста, и бар наполнился вместо этого привычными звуками разговоров и звона посуды. Намджун почему-то для себя решил: если певец с медовым голосом попадётся ему на глаза ещё раз сегодня, то он непременно чем-нибудь его угостит. Человека, что смог хоть немного скрасить его тяжкий вечер, хочется отблагодарить, пускай даже простым словом и вкусным коктейлем, но он сможет продлить так для себя давно забытые приятные мгновения. Однако певец так и не появился. На следующий день Намджун пришёл в тот же бар и заказал стакан виски, садясь на стул у барной стойки. Сегодня он с шести утра до девяти вечера сидел в студии и пытался выдавить из себя хотя бы пару строк для песни нового альбома, но всё то, что выходило из-под чернил его ручки, звучало отвратительно во всех смыслах. Первый стакан он осушил почти мгновенно, и вот бармен уже наливал ему второй, не бросив ни единого взгляда в его сторону; его, видимо, давно не удивляют звёздные лица по ту сторону его стойки. Сцена на данный момент пустовала. Время, когда по венам вперемешку с кровью начал течь разбавленный спирт, перестало существовать, потому Намджун после пятого стакана не смотрел уже на часы, погрузившись в дезориентирующее алкогольное опьянение. Боль в висках отпускать не хотела — алкоголь её не снимал, а превращал в давящую и, может быть, чуть менее ощутимую, чем на самом деле. Но Намджуну было хорошо. Ему действительно было хорошо только когда он пребывал именно в таком состоянии, чаще даже в более сильном, чем сейчас, потому что в этом он всё ещё не мог избавиться от грузных мыслей, которые и являлись причиной его регулярных головных болей. Не сказать, что он утратил тягу к музыке. Это будет очень неправильно — назвать свой способ общения с миром более не привлекательным, ведь все сознательные годы он жил ею, жил каждой нотой в тетраде и каждым словом, которые выводила его рука, которые всегда были невероятно искренними, вырванными из его души. Если музыка Намджуново спасение, то что же его гложет вот уже пять лет? У него было всё: богатство, страстные любовницы и стабильная работа. Но почему же он уже который год не мог назвать себя счастливым? И Намджун, кажется, знал почему — разочарование. — Здравствуйте. Песня, что я исполню для вас этим тёплым вечером, наверняка, знакома каждому и некоторые из вас даже выросли на ней. Я спою вам про мудрейшую даму, пришедшую ко мне одним одиноким воскресным утром, и если она придёт однажды к вам — внемлите каждому её слову и не забудьте передать ей «привет» от меня. Из-под маленьких пальцев певца струны гитары выдавали ритмичные аккорды, соединившиеся в полноценную мелодию. — She came to me one morning, one lonely Sunday morning. На этот раз его голос не тёк сладким мёдом, а завораживал чёткостью и капелькой силы, чтобы передать нужные эмоции одной из самых известных баллад в мире рок-музыки. Намджун неосознанно качал головой в ритм и беззвучно подпевал. — «Oh, lady, land your hand», I cried, «Oh let me rest here at your side». «Have faith and trust in me», she said and filled my heart with life. Певец постукивал носком туфли в такт и пел с прикрытыми глазами, снова почти прижавшись губами к микрофону. На этот раз его лоб был открыт, а чёлка аккуратно уложена по бокам, но он был одет во всё тот же белый костюм с чёрной бабочкой на шее. — Drink deeply from her words so wise, take courage from her as your prize and say hello for me. Не снижая тональности голоса, он протянул последнюю ноту и закончил песню, резко убрав ладонь от гитары. Через секунду он уже кланялся публике. Аплодисменты в этот раз были живее и громче: люди с удовольствием окунулись в тёплую ностальгию по молодости, когда ещё «Леди в чёрном» играла почти из каждого угла, когда каждый из них был так прекрасен, юн и полон энергии, напевая знаменитый мотив. Намджун одарил певца овациями с таким же жаром, как и все здесь сидящие; перед его глазами также проплыло множество прекрасных воспоминаний далёких лет. Певец же сошёл со сцены, не дождавшись конца оваций, и снова потерялся на всю оставшуюся ночь, оставив Намджуна одного со звенящем в голове его голосом, тяжёлой от усталости и выпитого за вечер алкоголя головой и, возможно, парой неплохих строчек для будущей песни. Через три дня, закончив запись новой песни, слушая которую у Намджуна снова появлялось желание жить, он возвратился в бар свободным вечером, заказал двести грамм коньяка и приготовился ждать до победного, чтобы лично поблагодарить идеально поющего певца под тусклым светом софитов на маленькой барной сцене. Он подарил ему долгожданное вдохновение, и Намджун не собирался оставлять это просто так. Сегодня он показался спустя три часа Намджунового пребывания здесь, ровно в десять вечера, и тихонько настраивал микрофон с гитарой, пока не было включено освещение и мало кто обращал на него внимание. Когда он проверял микрофон, то, не дав времени всем посетителям обернуться в сторону сцены, над его головой мгновенно зажглись софиты — певец уже стоял готовый выступать. — Здравствуйте, — он всегда начинал с одного и того же приветствия, быстро обводя взглядом зал. — Несмотря на то, что на дворе уже теплеет весна, иногда мне становится необъяснимо очень холодно. Но в моём шкафу лежит тёплый свитер, который, я знаю, всегда согреет моё тело и, возможно, он также сможет согреть моё и твоё сердце. Он вступил голосом в песню сразу же с первым аккордом гитары: — And all I am is a man, I want this world in my hands. И его голос снова напоминал текучий мёд — нежно-сладкий, приносивший лишь одно удовольствие. — Cause it's too cold for you here and now so let me hold both your hands in the holes of me sweater… Он подарил только четыре жалкие минуты своим слушателем, чтобы насладиться его волшебным образом, тёплой песней и голосом, окутывающим со всех сторон. Он был очень скуп, когда раскрывал миру свой талант, потому что одной песни было невероятно мало для насыщения, и от этого он становился для публики ещё более притягательным, более желанным. Его хотелось увидеть на огромной концертной сцене, только его одного в этом белом костюме с гитарой в руках, чтобы было видно только его, слышно исключительно его. За его полноценный концерт было бы не жалко отдать любые деньги. По завершению песни певец сделал шаг назад от микрофона и согнулся в низком поклоне под аплодисменты посетителей. Намджун проводил его взглядом, когда он бегло спустился со сцены и скрылся за дверью для персонала, и потом глянул на пустой стакан в своих руках. Он заказал у бармена кружку пива, чтобы не сидеть просто так, но пил его медленно, совсем не желая сегодня напиваться, чтобы не испортить предстоящее знакомство. Сегодня он точно не должен был его упустить. И он ждал, ждал, ждал. Певец вышел в зал почти ровно в полночь. Намджун, завидев его краем взгляда, тут же вскочил с места. — Постой на секунду! Певец обернулся на оклик и остановился на месте, глянув широко раскрытыми глазами на приближающегося к нему человека. Намджун, подходя ближе, приветственно улыбнулся. — Привет, приятель. Позволь тебя немного задержать. — Здравствуйте… — неуверенно прозвучал его голос в ответ. — Я прошу прощения, но у меня не так много времени, чтобы задерживаться, мне нужно спешить… — Стой-стой-стой, — Намджун поспешно остановил его поток вежливой речи: время — деньги, конечно, но он не за тем сидел здесь столько часов, чтобы так просто в итоге отпустить. — Не надо так. Понимаешь, приятель, я бы никогда просто так тебя не задержал. Ты знаешь, что музыка объединяет людей? — Простите?.. Он нахмурил брови недоуменно и снял с плеча ремень от чехла с гитарой внутри, поставив осторожно её на пол перед собой. Намджунова улыбка стала чуть шире. — Говорю, что музыка соединяет людские сердца, и, отчасти, это связь похожа даже на любовь, потому что она бывает настолько же внезапной и крепкой; музыка с лёгкостью может свести даже двух незнакомцев, если только им будет позволено госпожой Случайностью заметить таким образом друг друга. Раз уж ты явно зацепил меня этой незримой силой, то позволишь мне угостить тебя любым напитком в этом заведении и поговорить о самом прекрасном, возможно, для нас обоих — о музыке? Намджун с интересом наблюдал, как менялись эмоции на лице певца, как он опускал голову вниз и качал гитару одной рукой, находясь в тяжких раздумьях. На нём была широкая серая футболка и тёмные джинсы, и в этот раз он выглядел совсем мальчишкой, никак не тем идеальным певцом в белом костюме под светом софитом. Впрочем, Намджун не удивился бы, окажись он мальчишкой на самом деле, потому что у него совсем юное лицо и невинные глаза, тёмные и блестящие, когда они столкнулись снова взглядами. — Ваше лицо кажется знакомым… Вы Ким Намджун? RM? Намджун улыбнулся ещё шире. — Верно подметил, друг. Теперь дашь мне угостить тебя? И в этот раз певец отчего-то почти не думал — с его губ сорвалось быстрое: — Хорошо. Глаза у него блестели то ли от света ламп, то ли от чего-то ещё. — Отлично, пойдём. Они сели за барную стойку, и Намджун спросил у бармена, какой нынче самый вкусный коктейль подавали в здешнем заведении. На соседний стул тем временем нерешительно забрался его новый знакомый, поставил осторожно подле себя гитару, всё время держа взгляд опущенным вниз. Спустя три минуты бармен поставил перед ними готовый напиток — жидкость в нём из жёлтого плавно перетекала в зелёный, а край бокала украшала долька лайма и маленький синий зонтик; наверняка, там была ядрёная смесь сиропов с водкой. Кинутые небрежно Намджуном деньги быстро исчезли вместе с рукой бармена. И Намджун после сразу повернулся в сторону певца, притихшего и отчего-то скованного; он всё ещё смотрел куда-то на свои колени, не собираясь даже потянуться к коктейлю. — Как тебя зовут? — начал Намджун дружелюбно, чуть улыбнувшись. — Пак Чимин, сэр. — Ой, прошу, — Намджун помахал рукой, — без формальностей. Обращайся ко мне просто по имени и не парься, Чимин, чувствуй себя свободно. — О… хорошо. Намджун очень бы не хотел, чтобы Чимин чувствовал себя неуютно рядом с ним — никакого общения не получится, если один из них будет ощущать дискомфорт, — потому он старался мягким взглядом, улыбками и непринуждённым тоном голоса расположить его к себе. Но тот лишь подвинул к себе коктейль, наконец подняв взгляд и заметив его перед собой, и обхватил губами трубочку, совершенно не думая, что к собеседнику можно было хотя бы повернуться лицом ради приличия. Намджун постукивал задумчиво пальцами по деревянной столешнице. — Сколько тебе лет? — Двадцать, — тихо и немного смущённо ответил Чимин. Намджун так и знал. Так, как сияют Чиминовы глаза, могло быть только у юных, ещё невинных людей. — Так ты ещё несовершеннолетний, а уже выступаешь в барах? — Чимин вжал голову в плечи. — Ох, приятель, рановато ты начал: тебе бы ещё над учёбой ныть и рубиться в видеоигры. — К сожалению, у мира для каждого человека своя судьба, и мы не вольны выбирать её, — громче ответил он и чуть повернул голову в сторону Намджуна, снова встретившись с ним взглядами. Намджуну с каждым произнесённым словом хотел узнать Чимина всё больше. — Говоришь, как настоящий поэт, — заметил он с лёгкой улыбкой и увидел, наконец-то, как понемногу начали наполняться смелостью глаза напротив. Кажется, отправные слова были найдены. — Возможно, как раз он, умирающий, на последнем издыхании внутри меня и подсказал заняться музыкой, решая, что так либо похоронит себя навсегда, либо воскресит. — Я думаю, поэт не ошибся, пойдя на свой последний отчаянный шаг. Ты очень красиво поёшь, Чимин, у тебя правда талант. У Чимина покраснели щёки от его слов. — Что Вы, я совсем не великий певец. — Я тебя так и не называл. Но поёшь ты правда прекрасно, поэтому этот комплимент тебе стоит принять. Смущённая улыбка следом украсила его губы. — Ты пишешь песни? — полюбопытствовал Намджун, покачивая ногами. — Было бы интересно послушать тебя, исполняющего собственные композиции, а не каверы на других исполнителей. — Ну, — Чимин пару секунд помялся, однако в конце концов продолжил, — пишу. Но я не думаю, что у меня это хорошо выходит, потому что я обычно записываю почти полноценный текст с куплетом и припевом под приливом вдохновения, но после этого редко перечитываю то, что написал, потому что знаю, что получилось точно плохо. Я очень критичен в этом плане. — Ты не можешь судить свои творения, даже не перечитав их хоть раз после написания, — Намджун нахмурил брови. — Я, конечно, тоже не могу их судить, потому что ни разу не читал, но так категорично относится к себе в самом начале — это глупо, Чимин. Чимин лишь тихонько вздохнул на его слова. — Может, дашь мне прочитать их? Мальчишка тут же испуганно вскинул голову, глянув растерянно в лицо напротив. От мысли дать кому-то прочитать слова, в которые вложена вся его душа, в которых она раскрыта нараспашку, ему становилось почти плохо из-за наполняющего его нутро смущения. — Ты же знаешь, что я достаточно успешный продюсер. Я смогу помочь тебе с твоими текстами, направить, подсказать, как будет лучше, и ты сможешь тогда выступать со своими песнями. А это, поверь, ни в какое сравнение не идёт с каверами. — Ох, это будет слишком просить Вас о таком, Вы же такой занятой человек… — пролепетал еле слышно Чимин, перебирая пальцами край своей футболки. Он невероятно нервничал из-за такого внимания к его второсортным текстам, потому что искренне считал, что они точно не понравятся ни Намджуну, ни тем более, о чём он мог думать только как о самых смелых несбыточных мечтах, публике. — Эй, в смысле это твоя просьба? Это моё желание. Чимин посмотрел на него, отчаянно замотав головой. — Хей, Чимин, — Намджун ободряюще потрепал его за плечо, попытавшись снять хотя бы один слой напряжения с его тела. — Я всего лишь хочу, чтобы такой талант, как ты, не пропадал зря. Я вижу в тебе потенциал певца, так почему мне не помочь сделать тебе первые шаги? Я ни за что не буду делать что-то против твоей воли, давить на тебя и тому подобное — оно мне не надо. Я сейчас хочу сказать тебе кое-что. Он словил чужой взгляд и, глядя прямо в Чиминовы глаза, говорил приглушённо, однако с очень мягкой улыбкой на лице: — За неделю, три дня из которых я слушал по вечерам твои выступления, ты стал моим вдохновением. Благодаря тебе я смог закончить писать песни для своего нового альбома. Слушая тебя и то, как ты представляешь каждую композицию, как передаёшь идеально эмоции текста, я, честно, не был поражён, но ты определённо зацепил меня своей искренностью: я вижу, что тебе доставляет удовольствие петь, что тебе нравится стоять на сцене. Вот почему я остановил тебя сегодня и решил угостить, поговорить немного, потому что ты притягиваешь к себе внимание и заставляешь хотеть приходить сюда снова только ради твоего голоса. А потом Намджун ощутил, как напряжение чуть отпустило Чиминово тело, и наблюдал, как странная апатия обволокла его изнутри и снаружи. Тихий вздох вновь слетел с его уст, полный непонятной, неизвестной обречённости, будто чужие слова сподвигли его вспомнить о самом большом горе его недолгих лет жизни. Намджун читал его, словно открытую книгу, потому спешно соображал, что делать дальше. — Что случилось? Я что-то сказал не так? — взволнованно спросил он, на всякий случай отодвинувшись и убрав руки, чтобы лишний раз не смущать близостью парня. — Ох, нет, Вы тут ни при чём, — мотнул тот сразу же головой. Но его удручённое состояние никуда не делось, а Намджун не желал заканчивать их знакомство так — на непонятной грустной ноте неплохо начавшегося, однако ужасно завершившегося мюзикла, потому что сценарий оказался недописанным. Намджун думал некоторое время, покусывал неосознанно нижнюю губу и потом, озарённый то ли силой ночи, то ли пролетавшим мимо Кайросом, его глаза блеснули, и он заговорил неожиданно весёлым тоном: — Знаешь, в фильмах часто у героев есть такие моменты в жизни, когда они сидят в баре, побитые жизнью и другими людьми, заглушающие свою боль алкоголем в одиночество, и непременно в этот момент им нужен незнакомец, который подсядет рядом, закажет себе такой же стакан виски и обратится к нему с вопросом типа: «Что, жизнь потрепала?», а дальше герой изливает ему свою душу, получая взамен неоценимую поддержку и бесконечное предложение выпить за то, чтобы все проблемы решились. Так вот, давай этим странным мужиком из бара сегодня побуду я для тебя, как тебе? Дослушав до конца Намджунову тираду, Чимин искренне хихикнул, впервые улыбнувшись за вечер; один его передний зуб выпирал немного из ровной линии других, за что сразу же цеплялся взгляд, но выглядело это абсолютно очаровательно. Намджун улыбался, радуясь, что смог заразить его своим весельем, потому дальше молчал, желая выслушать теперь Чимина. — Просто… — начал он, глубоко вдохнув и выдохнув, опустив наконец напряжённые плечи, — просто я никогда ранее не был кому-то нужен со своей гитарой и голосом, — уголки его губ были приподняты в грустно-неловкой улыбке; причина апатии в миг стала ясна, — поэтому мне так странно слышать от Вас похвалу и речи о моём таланте. Последнее время я думаю о своих выступлениях в этом баре только как о работе, а не о том, что мне это нравится, потому что я немного не в том положении, чтобы тешить свои мечты и хобби и вообще… хоть иногда даже просто развлекаться. — Ай, приятель, люди в твоём возрасте должны идти против системы и делать только то, чего хотят, а не то, что надо. Это я уже старик, чтобы таким загоняться, но никак не ты, так что отставить это. Чимин снова хихикнул с его шутливо ворчливого тона. — Вам только тридцать, Вы ещё не так стары. — Побывал бы в моей шкуре денёк — назвал бы меня дедом. Его смех напоминал мёд, точно как его голос, и Намджун чувствовал разливавшееся по груди тепло. Последующий разговор завязался лёгкий и очень приятный, от которого испытывали искреннее удовольствие оба его участника, потеряв счёт времени, но в ходе которого узнать близко друг друга не то, что не получилось, а скорее просто не было необходимости — не то место, не те обстоятельства. Разошлись они только, когда часы пробили три часа ночи, а небо с каждой минутой начинало приобретать оттенок всё светлее, подготавливаясь к восходу солнца. На следующий день их знакомства Намджун снова купил Чимину коктейль, который тот только пригубил и больше не прикасался к нему, и они вновь наслаждались временем, проводимым вместе в дешёвом баре, ставшим для них обоих абсолютно неожиданно абзацем новой главы жизни — неизвестно, хорошей или плохой. Но жалеть о ней пока точно не было смысла. Намджун ловил на себе мысли, что не хотел однажды закончить это знакомство; что не хотел отпускать робкого парнишку, а как можно дольше держать его подле себя. Он был удивительно проницателен не по годам: его опыт был присущим людям Намджунового возраста, но никак не юноше двадцати лет; а ещё их двоих однозначно связывало много общего, что стало отчётливо заметно, стоило Чимину чуть раскрепоститься и довериться малознакомому человеку, но имевшему огромную славу артисту, совершенно неожиданно заметившего его. Поэтому на этот раз, когда уже как два часа назад начался новый день, Намджун, заслушавшись неизвестным по счёту Чиминовым рассказом, всё не мог выбросить из головы одну навязчивую мысль, уже крутящуюся на языке, и, решив всё же её озвучить, перебил его: — Хочешь поехать ко мне домой? — предложил он, застав тем самым собеседника врасплох, но это было необходимо: он понимал, что бар — не лучшее место для откровений и более близкого знакомства, а дом был единственным вариантом, где они точно не будут услышаны посторонними. — У меня дома есть отменный чай или такой же отменный кофе, смотря, что ты больше любишь. А ещё, кажется, торт и замороженная пицца. И ты можешь дать мне наконец почитать свои тексты. Чимин был смущён очень неожиданному предложению, почесал неловко затылок, но взгляд отвёл всего на несколько секунд, а потом улыбнулся неловко, однако искренне. Ему потребовалось ещё пару мгновений, чтобы подать голос: — Но я тебя разве не постесняю? — Ни в коем случае, соглашайся, Чимин. И он согласился.

***

Когда Намджун проснулся, то часы в телефоне сообщили: в Сан-Франциско сейчас было двенадцать тридцать пять дня. Он вздохнул тяжело, осторожно протерев пальцами уставшие глаза, и несколько минут продолжал лежать на кровати, слушая только шум кондиционера и тихое сопение с правой половины кровати. Повернув голову, он оглядел миниатюрное тело, как его плечи равномерно опускались и поднимались, разглядывал красивые изгибы чужого тела и короткие волосы на затылке. Чимин спал сладко и крепко, потому Намджун поднялся как можно тише, не желая его будить, выключил первым делом кондиционер в комнате: мальчик, видимо, замёрз во сне — лежал плотно закутанный тонким одеялом и свёрнутый в клубок. Открыв окно и плотнее задёрнув шторы, Намджун ушёл, почти бесшумно закрыв за собой дверь. На кухне его двухэтажного дома было светло, тихо и немного жарко из-за того, что день в самом разгаре, потому он направился сначала открывать окна и опускать жалюзи, чтобы солнечные лучи не прогревали так быстро воздух. Всю сегодняшнюю ночь они с Чимином провели за разговорами, отправившись на боковую только тогда, когда небо начало светлеть от лучей восходящего солнца. Певец с простым именем Пак Чимин действительно оказался не только скромным и очень воспитанным парнем, но ещё с талантом, однозначно текущим по его венам с самого рождения: как только они удобно расположились в гостиной Намджунового дома, он первым делом уговорил Чимина достать маленький блокнот из кармана гитарного чехла, который он, задержав дыхание, дрожащими пальцами протянул открытым на страницах, где аккуратным почерком были выведены буквы, сложенные сначала в слова, потом в предложения и в завершении раскрывающие целый другой мир, существующий лишь между строчками этого текста. Стихи, которые Чимин любовно записывал в свой блокнот и никак не решался превратить их в полноценные песни, на самом деле были потрясающие. Они были наполнены его эмоциями, чувствами, в них была вплетена его душа, в них — только его искренность, и это именно то, что делало их такими прекрасными. Намджун чувствовал себя вновь пятнадцатилетним мальчишкой, когда впервые взял в руки ручку и начал записывать всплывающие перед глазами строчки, которые удивительным образом дополняли одна другую и создавали музыку; когда его тело было полно вдохновения, воодушевления, когда максимализм бил через край. Когда он нашёл то, ради чего ему стоит жить — музыку. И именно песни Чимина возвратили его в эти забытые ощущения, почти погребённые из-за многолетней боли, тоски и тяжести, о которых он, ещё совсем юный, когда-то совершенно не думал. Как и не думал, что сила цели всей его жизни — творить — может однажды начать слабеть. Но теперь, познакомившись с Чимином, разглядев в нём настоящего музыканта, оценив свежесть его идей и вдохновившись, он желал снова взорвать сцену, хотел, чтобы люди снова услышали его, словно десять лет назад, когда он только дебютировал. Но, возможно, теперь Намджун жаждал взорвать сцену не один. Открыв нижний шкафчик кухни, он услышал доносящиеся с лестницы шаги. — Начинаешь день с чего-то крепкого? — лениво спросил Чиминов хриплый голос. Он сладко потянулся вверх, поправил съехавшую в сторону футболку и безмятежно улыбнулся, пригладив растрёпанные со сна волосы. У него было опухшее лицо, делавшее его похожим на ребёнка, и Намджун не смог сдержать лёгкой улыбки, глядя, насколько он очаровательно выглядел таким сейчас. Сам он тем временем наливал себе в стакан со льдом коньяк из новой бутылки. — Да, как-то незаметно вошло в привычку. Чимин причмокнул мило губами и прошёл вперёд. — Как спалось, дружок? — спросил Намджун привычно дружелюбно, выпив залпом свои сто грамм. — Спасибо, хорошо. Только… мне жаль, что я тебя потеснил, прости, тебе не следовало давать мне спать на твоей кровати, — пролепетал неловко Чимин, смущённо опустив голову. Даже ночь, полная откровений, значительно сблизившая их, не смогла убрать его неловкость. — Ой, забей. Никому ты не мешал, — Намджун лишь махнул рукой. — Если что-то хочешь себе сделать на завтрак, то моя кухня — твоя кухня. — Спасибо большое, — Чиминовы щёки налились очаровательным румянцем. — А кофе- — У меня есть кофеварка. Возле холодильника стоит. Он благодарно кивнул и направился к кофеварке. Намджун лениво наблюдал за ним, налив новую порцию коньяка, — с каждым глотком уходила головная боль и жизнь казалась чуточку лучше, чем была ранее. Вообще, алкоголь стал его неким исцеляющим эликсиром ещё много лет назад, но только за последний год, включив в свой каждодневный рацион бутылку чего-то крепкого вечером, он начал действительно работать: все проблемы исчезали за плотной пеленой опьянения и не волновали до тех пор, пока градус внутри него не начинал снижаться. И Намджун ничего плохого в этом не видел. Вскоре кухня наполнилась плотным запахом кофе. — Есть что-то будешь? — спросил Намджун, когда Чимин уселся обратно за стол с одной только дымящейся чашкой в руках. — Нет, я не завтракаю обычно. — Понимаю. Тоже редко кусок в горло лезет после сна. — Начинать день с алкоголя тоже не очень полезно, Намджун. Намджун смешно нахмурился на чужое замечание. — О, поверь, лучше уж по моим венам будет течь разбавленный спирт, чем мёртвые нервные клетки. И они оба тихо посмеялись потом с этого. С улицы доносился приятный шелест листьев и залетал периодически лёгкий весенний ветер, прогуливаясь по комнатам и коридорам; дневные лучи с каждой минутой, казалось, становились лишь жарче, постепенно нагревая весь дом, пробираясь своим теплом даже сквозь плотные шторы и жалюзи. Означало это только одно — совсем скоро Калифорния снова утонет в родном летнем сезоне. — Мы вчера столько говорили о твоих текстах, — начал Намджун, услышав тут же в ответ тяжёлый Чиминов вздох, — но я забыл у тебя кое-что уточнить. — Не смущай меня только ещё больше, чем вчера, прошу. Намджун мотнул недовольно головой, призвав его тем самым помолчать. — Почему ты не пробовал стать знаменитым? — он смотрел теперь в упор на Чимина. — На мой взгляд, из тебя вышел бы потрясающий певец — ты бы покорил сердца многих людей. На какое-то мгновение их окутала тишина. И Чимин ответил ему, отведя взгляд и пожав безразлично плечами, слишком спокойным тоном: — Однажды я попробовал. Но мне сказали, что с моей внешностью лучше не пробовать никогда. С тех пор мне больше было не до этого. От подобных слов внутри вскипело что-то жгучее. Намджун помнил: этой ночью он нахваливал талант Чимина как мог, сетовал на то, что глупый мальчишка боится писать к ним музыку, потому что считает, что провалится, и, перечитывая раз за разом все его песни, не мог унять разливающийся по груди жар предвкушения от мыслей, как они потрясающе будут звучать законченными. Намджун хотел сделать его знаменитым. Хотел, чтобы Чиминовы песни были услышаны миром, чтобы люди насладились его талантом, чтобы исполнилась его маленькая мечта, о которой он прошептал ему, засыпая, на рассвете, когда они лежали рядом на широкой кровати, и попросил сразу забыть, — стать звездой. Постепенно Намджунову грудь заполнило раздражение, граничащее со злостью, а ещё крепло с каждой секундой уверенность в том, что, заметив певца в белом костюме под тусклым светом софитов на барной сцене, он не ошибся. Это было наоборот лучшим его решением. — Знаешь, я хочу написать музыку к твоим текстам. Чимин вздрогнул. — Ох, — смешно и одновременно отчаянно выдал он, сведя страдальчески брови к переносице, — это уже слишком, Намджун… — Но ты же этого хочешь, — уверенно перебил его Намджун, — а я хочу исполнить твою мечту. Я хочу сделать тебя звездой, у меня достаточно для этого влияния и сил. Вечно препираться и отказываться от своих желаний по непонятной причине — это глупо, Чимин. Чимин опустил голову вниз, поджав плечи. — И пускай однажды тебе отказали, — продолжал Намджун, заметив подавленное состояние мальчишки, но решив сначала высказаться, а потом уже что-то с его состоянием сделать, — это не должно было остановить тебя навсегда. Ты думаешь, я дебютировал легко? Отнюдь. Я буквально ломал стены, чтобы мне дали выпустить свой первый альбом, потому что я знал, что хочу его выпустить, и не отступал, пока не добился своего. Кому-то удаётся сразу ударить в «десятку», кто-то идёт к славе годами, но если поставил перед собой цель и не боишься преодолевать преграды перед ней, то ты добьёшься много, дружок. Не пропусти мои слова, как пустой звук. Встав, Намджун подошёл к Чимину и осторожно поднял его голову за подбородок, заглянув в глаза. Чимин обхватил его запястье, не дав чужой руке сделать что-то большее, чем лёгкое касание пальцев к челюсти; в его глазах была неуверенность, его пальцы были холодные, он всем собой показывал, насколько не признавал свой талант, насколько боялся кому-то открыться, страшась, очевидно, своего очередного провала после первого наверняка еле пережитого. Погладив чуть колючую кожу на его подбородке, глядя на растрёпанную после сна макушку, потому что Чимин не смог долго выдержать зрительный контакт и опустил снова голову, Намджун мог лишь мягко улыбнуться. Он хотел вселить уверенность в это маленькое юное тело, хотел, чтобы Чимин раскрылся, чтобы хотя бы попробовал реализовать себя, ведь с Намджуновой помощью он в итоге ничего не потерял бы даже в случае поражения, а только приобрёл полезный опыт. Намджун хотел ещё раз напомнить и доказать миру музыки, что искренность, которую он и разглядел в Чимине, с которой сам пришёл в эту индустрию, — это и есть самое важное в любом артисте. Без неё музыка — честная и по определению откровенная, созданная как универсальный язык между людьми разных национальностей, — переставала быть музыкой. — Пожалуйста, не бойся, Чимин. Ты же знаешь, что я не заставлю никогда тебя что-то делать, но если это то, что поможет тебе изменить себя в лучшую сторону, то я сделаю всё возможное, чтобы ты передумал, ведь… — У тебя правда такие милые ямочки на щеках. Намджун замолк, глянул в честные Чиминовы глаза, блестящие от отражающихся в них лучей солнца, и, возможно, в этом блеске он видел впервые совсем не обычный свет. Чимин растянул губы в очаровательной улыбке, мягко убрав от себя Намджунову руку, но взгляда не отводил и продолжал смотреть. — Так ты согласен? — удивлённо воскликнул Намджун, от неожиданности утратив контроль над тональностью голоса. Чимин хихикнул с него. — Дай мне время подумать, — он чуть заметно кивнул, ёрзая на месте. — Но я обязательно дам тебе ответ, раз ты такой настойчивый. Глупая улыбка тут же расплылась на Намджуновом лице. — А у тебя щёки почти глаза закрывают, когда улыбаешься. Ты хоть что-то видишь, когда смеёшься? — Это было грубо, между прочим! Намджун смеялся с того, как Чимин бил его по плечу, недовольно надув губы, но одновременно его скулы украшал еле заметный румянец. Он выглядел всё ещё неуверенным, однако явно готовым начать что-либо менять. И это действительно было прекрасно. В итоге последующие две недели они встречались каждый день и записывали в Намджуновой студии звукозаписи Чиминовы потрясающие песни. Раз уж вся эта затея была инициативой Намджуна и им же настойчиво добивалась стать реальной, то Чимин в отместку настоял на том, чтобы отдельные трэки они исполнили дуэтом, только потом признавшись, что он представлял их исполненными обязательно с кем-то, а не в одиночку. Работая вместе по вечерам, они смогли узнать друг друга намного лучше — отношения строились очень доверительные и держащиеся на крепком стержне: в Чимине много тех черт, что Намджун видел в себе самом, поэтому они смогли так быстро найти общий язык. Помимо музыки, у них были похожие вкусы в еде, фильмах и даже в том, как отдыхать: оба, оказываются, любили природу и пешие прогулки, отдавая предпочтение горным тихим местностям, а не заполненным туристами курортам. Также этот парнишка оказался невероятно заботливым — благодаря нему Намджун потихоньку стал обращать внимание на свой распорядок дня, который, как он заметил, был сплошным хаосом. Чимин учил его быть самоорганизованным: не хвататься за все дела сразу, а планировать своё время, следить за питанием, чтобы между приёмами пищи не было огромных пропастей, хотя сам он не ел почти из-за того, что стеснялся своих пухлых щёк и больших бёдер. Пока у Намджуна не было особого права давить на него именно в этой сфере, потому он просто наблюдал за его диетой, готовый вмешаться, когда она начнёт влиять на его здоровье. Хотя он искренне не понимал Чиминовых загонов: на его скромный взгляд, щёчки были очень милые, а бёдра непростительно хороши — сочные, мощные, которые, наверняка, одно удовольствие сжимать в ладонях. Пожалуй, чтобы такая красота не пропадала, он заставит Чимина в итоге слезть с диеты. Также совсем недавно Намджун, зайдя одним вечером в магазин за продуктами, долго смотрел на стенд с алкоголем и впервые за долгое время осознавал, что больше не хочет пить. Впервые понял, что жизнь могла быть приятной и без лишнего градуса в крови. Общение с Чимином явно шло ему только на пользу. Когда все песни, которые Чимин посчитал пригодными для записи, уже были записаны и сейчас находились в стадии финального редактирования Намджуном, Чимин неожиданно выставил одно условие: никуда их не выкладывать. Он согласился их записать, он основательно поработал над текстами ещё раз, вложил в голос все эмоции, которые мог, но он ещё совсем не был готов выставлять свои труды напоказ. Намджун, конечно, возмутился от такого условия, но в этот раз не давил: он не был глуп и понимал, что одним давлением он никогда не изменит Чимина, не вселит в него уверенность. Сложный этап принятия себя должен проходить поступательно, без неожиданных поворотов, только если ситуация не требует преодоления определённого барьера, за котором находится новая ступень и точка не возврата, в противном же случае — провал. Желание самого Чимина измениться — вот главный залог успеха. И Намджун мог только всячески усиливать его желание, подбадривая и внушая, что он наделён настоящим талантом и ему ни в коем случае нельзя держать его за семью замками внутри себя. Он правда хотел, чтобы имя Пак Чимин однажды стало известно сначала Америке, а потом всему миру. Через четыре дня у Намджуна был запланирован благотворительный концерт в Лас-Вегасе, куда его пригласили выступить вместе с другими известными артистами ещё месяц назад в поддержку людей, пострадавших из-за тогдашнего урагана в Калифорнии. Намджун, конечно же, согласился — он всегда считал своим долгом не оставаться в стороне от людских проблем, потому часто вкладывался в благотворительность, старался своими деньгами и посылом в песнях сделать мир чуточку лучше, пока его имя известно и люди были готовы прислушиваться к его словам — и сейчас подбирал песни для своего выступления, заняв этим вечера. Именно после того, как он вспомнил о концерте, ему в голову пришла гениальная идея: пригласить Чимина выступить вместе с ним с их недавно записанными песнями. Это будет прорыв! Публике точно должен понравиться подобный коллаб, потому что они покажут свежесть, покажут свою искренность и отдельными песнями зажгут сцену, а другими — тронут самое сердце. Их дуэт люди полюбят и точно запомнят, ведь впечатлений от них останется вдвое больше, чем выступи кто-то из них соло. Двигаемый мыслями о такой потрясающей возможности и ему показать фанатам что-то новенькое, и позволить миру увидеть Чимина, Намджун немедленно написал ему сообщение на телефон, пожелав рассказать всё лично, и попросил приехать к нему сейчас же. Отговорки Чимина о том, что уже поздно, они живут на разных концах города, нормальные люди так не делают — не сработали, так как Намджун пообещал прислать за ним машину, а другие отговорки он даже читать не стал. В итоге спустя час Чимин, уставший и недовольный, стоял на пороге Намджунового дома. — Дружок, поверь, ты не пожалеешь! — Я уже жалею, Намджун. — Это предложение, от которого ты не сможешь отказаться! Намджун был возбуждён, у него блестели непонятно от чего глаза и слишком много в нём было бодрости для человека, который редко спит больше четырёх часов в день. Он налил свежезаваренный чай в кружку и всучил её Чимину, усаживая на диван в гостиной. Тот хмуро глядел на него, но послушно сел и сделал глоток тёплого чая. — Неужели? Почему же я тогда уже готов отказаться? — Цыц, мелочь. Старикам нельзя перечить. — Ты не старик, — Чимин захихикал. — Ты ещё молодой. От его улыбки грудь Намджуна каждый раз необъяснимо наливалась теплом. — Раз уж у тебя настроение уже чуть по-лучше, то позволь мне, всё-таки, сказать то, зачем я тебя сюда привёз. Чимин благосклонно кивнул, закинув ногу на ногу. Намджуну очень нравилось, что он теперь его не стеснялся и вёл себя свободно, по-настоящему доверяя и не сомневаясь в нём. Даже Чиминова непринуждённая дерзость по отношению к нему, появившаяся, как только проведённые вместе вечера в небольшой студии ощутимо сблизили их, Намджуну тоже очень нравилась. Он правда любил, когда людям рядом с ним было комфортно, потому что, будучи человеком с очень сложным мышлением и характером, ему всегда было трудно найти общий язык с другими людьми, не говоря уж о том, чтобы кто-то захотел предложить дружбу. Поэтому он невероятно ценил отношения, что завязывались между ним и Чимином. Но очевидным было, правда, то, что связывала их с самого начала не просто дружба. — Меня пригласили выступить на благотворительном концерте в Лас-Вегасе, деньги с которого уйдут на помощь пострадавшим от урагана в Калифорнии месяц назад. И, Чимин, я хочу пригласить тебя выступить со мной. Чимин молчал. Чимин смотрел ему прямо в глаза — его взгляд с каждой секундой тух, а губы сжались в ровную линию. — Намджун, — его голос был непривычно низок, стоило ему заговорить, — Намджун, я не могу. — Почему? — пока ещё спокойно спросил Намджун, но уже понимал, что не отступит, пока не получит его согласие. Это был Чиминов, возможно, единственный шанс: другой подобной возможности может и не быть вовсе. Но также это и Намджунов редкий шанс показать что-то новое, снова обратить на себя внимание, и его нельзя было ни в коем случае упускать. — Скажи для начала дату концерта, пожалуйста. — Через четыре дня. Тридцать первого марта в семь часов вечера. Судорожный вздох сорвался с Чиминовых губ. — Нет, Намджун, прости. Я не смогу. — Почему, Чимин? — Намджун сделал тон более настойчивым. Он понимал, что это та самая точка, тот самый момент, когда нужно было разрушить через силу барьер, чтобы продолжать идти вперёд. Он должен был Чимина сейчас сломать, чтобы возродить потом вновь. — Если это потому, что ты сомневаешься, то именно в этот раз ты должен отложить сомне- — Намджун, не надо, умоляю, — оборвал он его резко. — Ты знаешь, что у меня работа, я не могу её пропустить. — Как не можешь? — Намджун нахмурился. — Не можешь отпроситься всего на один день? Наша поездка займёт в общем три дня, но я знаю, что ты работаешь не каждый день, а по сменам. — Прошу, я не хочу об этом говорить. Извини, пожалуйста, но я не поеду с тобой. Дно кружки стукнулось о стеклянный столик перед диваном, а Чимин тем временем спешно поднялся на ноги. Намджун успел схватить его за руку до того, как он уйдёт. — Чимин, ты не можешь бросить свою мечту только из-за работы, — он пытался поймать его взгляд, но на него не хотели отчаянно смотреть в ответ. — Это твой шанс сделать так, чтобы мир услышал тебя. Это твой шанс сделать первые шаги в мир музыки, отправная точка твоего пути славы. Если ты не решишься его сделать сейчас, то потом будет намного сложнее, пойми. Но он лишь дёрнулся снова в сторону двери, отвернув голову и сделав один шаг вперёд. — Хватит. Отпусти меня. И в этот момент у Намджуна внутри что-то оборвалось. — Да как я блять могу отпустить тебя, когда ты даже не хочешь меня слушать?! Это была ошибка. Действительно серьёзная ошибка с его стороны — повысить голос на Чимина. Но сложность в том, что она не была беспричинной: он просто устал от его увиливания, он устал убеждать его постоянно и толкать в спину, чтобы не стоял и двигался вперёд; он просто хотел, чтобы тот преодолел наконец неуверенность в себе и зашагал самостоятельно с гордо поднятой головой. Однако он правда не имел никакого права кричать на него, чтобы в чём-то их упрекнуть. Крик — это главная ошибка в любых отношениях, ведь именно из-за него люди начинают нервничать, злиться и выплёскивать наружу накапливаемые годами эмоции, которые совершенно неконтролируемы на свободе. И подобное может повлечь за собой определённые, иногда фатальные, последствия. Чимин резко вскинул голову. Черты его лица исказились раздражением и тонкое запястье быстро исчезло из Намджуновой ладони. — Это потому, что ты не хочешь слышать меня! Ты разве знаешь, почему я так дорожу этой работой?! — он впервые смотрел на него со злобой, разговаривал совсем не нежным медовым голосом — в нём сейчас были сталь и твёрдость, бьющие в самое лицо. — У меня нет денег, Намджун. Я еле свожу концы с концами, я гроблю себя в этом грёбаном магазине, потому что меня не примут на хорошую работу без образования, а его без денег я получить так и не смогу, поэтому мне приходится не спать иногда, не есть, чтобы накопить на обучение в колледже. Моя мать не может за него платить, а отцу насрать на меня, ведь он ушёл от нас ещё до того, как я пошёл в школу. И чтобы я мог хоть на что-то жить, мне нужно работать, Намджун, и поэтому я не могу пропустить смену из-за концерта, из-за моей тупой мечты! — Не смей называть свою мечту тупой, — ответил Намджун тихо, но твёрдо. Он глубоко вдохнул и выдохнул в попытке охладить собственный гнев, совсем не желая ещё больше заводить Чимина и себя, и подбирал судорожно слова, чтобы сгладить сначала конфликт, а потом уже решать сложившуюся между ними проблему. — Чимин, послушай, ты- — Заткнись, Намджун, — тяжело вздохнул Чимин, снова развернувшись и уверенными шагами двинувшись к двери. Намджун провожал взглядом его спину. — Спасибо за приглашение, спасибо, что записал со мной эти песни, но мне надо работать, если я хочу просто продолжать жить. Спокойной ночи. И он ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Намджун смотрел бездумно в пустое пространство своего коридора, понимал прекрасно все ошибки, которые совершил за этот вечер, но по-прежнему был твёрдо намерен не давать Чимину отказаться от своей мечты так просто. Он обязательно достучится до него. И добьётся своего.

***

На следующий день Чимин чувствовал пожирающую его изнутри апатию. Говоря честно, ему было стыдно за то, что он сорвался вчера на Намджуна. Он абсолютно не был виновен в его проблемах, он никогда по-настоящему не давил и не принуждал его, всегда оставляя последний выбор за ним, и Чимин был только благодарен, когда он в нужных местах своим давлением помогал принять действительно важные и правильные для него решения. Он хотел сделать из него звезду, хотел, чтобы вся неуверенность ушла в прошлое, а на смену пришла смелость, хотел, чтобы он делился с миром своим талантом. Намджун только желал помочь, Чимин это прекрасно понимал, однако его помощь в этот раз была бессмысленна. Не сказать, что у Чимина было трудное детство или что-то в таком духе, но он однозначно мог подтвердить, что переживал трудные юношеские годы. В детстве у него был отец, была полноценная счастливая семья и стабильный достаток денег, а потом, когда отец ушёл к любовнице, бросив жену с шестилетним сыном, всё пошло по наклонной. Абсолютно не удивительно, что отец алименты поначалу выплачивать отказывался; мама смогла добиться результата только когда Чимину исполнилось девять: изначально она пыталась разрешить этот вопрос лично с бывшим мужем, но, получая из раза в раз очередные отказы, оскорбления и в конце концов игнорирование, подала на него в суд и выиграла его. Наверное, во многом благодаря отцовским алиментам они с мамой ещё держатся на плаву, однако они перестанут их получать, как только Чимину исполнится двадцать один год. И тогда их жизнь вдвоём значительно усложнится. Когда родители ещё состояли в браке, мама не работала — работал один отец. Поэтому, стоило им разойтись, маме было очень трудно найти для себя вновь заработок, потому что зачастую компании желали видеть на своих рабочих местах амбициозное молодое поколение, а никак не простую женщину сорока лет ещё и с маленьким сыном на руках, что означало частые отгулы, меньше продуктивности и больше проблем. С горем пополам она смогла устроиться, но денег едва хватало оплатить налоги и коммунальные. Так Чимину тоже пришлось пойти работать в четырнадцать лет. Ненависть к отцу же копилась в нём долгие годы. Но самое тяжкое, пожалуй, было и до сих пор есть то, что он никак не мог на него её выплеснуть: от отца они получали ежемесячно определённую сумму на банковский счёт, с которого мама снимала деньги нечасто и лишь по необходимости, — больше о нём ничего им известно не было. Ему хотелось встретить его в живую, посмотреть в глаза, высказать всё, что заслужил услышать бросивший семью родитель, и возможно ударить его раз кулаком в челюсть. Чимин очень хотел, чтобы отцу воздалось по заслугам за все те трудности, что они с мамой переживали после его ухода, за всю ту боль, что причинил своим предательством. Однако с другой стороны Чимин был даже рад, что не мог этого сделать уже столько лет. Он не хотел тратить свои нервы на такого мудака, как его отец. Он хотел пойти учиться в колледж, чтобы получить высшее образование и чтобы его взяли на хорошую работу. Он лишь хотел обеспечить себя и свою маму, а в будущем уже его собственную семью, всегда любить их, заботиться и никогда не покидать. Поэтому сейчас Чимин днём учился, желая как можно лучше написать вступительные экзамены, а всё остальное время работал: через каждый день у него была смена в маленьком продуктовом магазинчике в получасе ходьбы от его дома, а в перерывах он шёл петь в баре. Работа совсем не прибыльная настолько, насколько хотелось бы, но Чимин дорожил любой суммой, потому совсем не щадил себя, трудясь на износ. Маме тяжело было наблюдать за сыном, но она молчала, потому что понимала, что им в любом случае пока не хватит денег оплатить учёбу в колледже: накопленных сбережений достаточно лишь на оплату только двух лет обучения и накопить ещё на оставшиеся два года в ближайшее время не получится точно. Нужно лишь работать, работать и ещё раз работать. Весь последующий день после ссоры с Намджуном Чимин мучился чувством стыда. Он правда не хотел срываться на человека, который уже стал для него другом, но невозможно было себя сдержать, когда надавили на самое больное, — на мечту. Не сказать, что он действительно грезил днями и ночами о карьере звезды в музыкальной индустрии, однако у него всегда была страсть к музыке, которую невозможно было заглушить. Выводя слова на листах блокнота, он обнажал каждый раз свою душу, превращал свои мысли в нечто материальное, чего можно было коснуться и перечитывать снова и снова. Тексты — его отдушина, а его голос, поющий эти строчки, — единственный способ окрасить его мысли в самые прекрасные цвета. Чимину невероятно хотелось бы выступить хоть раз на настоящей сцене, перед не знающим края океаном слушателей, чтобы его голос отскакивал от каждой поверхности, а лицо было чётко видно каждому со всех экранов. Но он не считал, что достоин этого. Поэтому он был вынужден отказать Намджуну в предложении выступить вместе на концерте: во-первых, работа, которую ни в коем случае нельзя пропустить; во-вторых, он боялся. Он боялся опозориться перед наверняка несколькими тысячами фанатов, которые придут послушать своих любимых артистов, а увидят вдобавок неизвестного никому мальчишку, пытающегося выступать перед ними с песнями собственного сочинения. Смешное зрелище. Всё, что у него есть, — гитара, песни и голос. И Чимин не считал, что этого хватало для успеха. Ему просто нечем было удивить людей, ибо он — пустое место. Рядом с Намджуном его точно никто никогда не заметил бы. Чимин особенно лениво собирался на сегодняшнюю смену. На календаре было двадцать восьмое марта, прогноз погоды обещал тёплую, но ветреную погоду, поэтому Чимин накинул поверх футболки лёгкую куртку и всё утро зевал: ночью удалось проспать всего три с половиной часа. Вчерашний пережитый стресс давал о себе знать. Пока он расчёсывал волосы и думал, что делать с опухшим после сна лицом, в кармане неожиданно завибрировал телефон. Достав его и прочитав контакт звонившего, его сердце на секунду замерло. Звонил Намджун. — Алло? — у Чимина хрипел с утра голос и было абсолютное нежелание с кем-либо разговаривать, тем более с тем, с кем вчера пришлось очень некрасиво разойтись. Но он всё равно решил ответить на звонок, потому что домой вернётся поздно, времени на работе разговаривать не будет, а проблемы отступят лишь ненадолго, если он отложит их разговор в этот раз. Поэтому единственно верным решением показалось поставить точку именно сейчас. — Привет, Чимин-и, — Намджун звучал привычно дружелюбно. — Как дела? Как добрался вчера домой? — Всё хорошо. Зачем ты позвонил? — Мне казалось, что мы друзья? Просто так позвонить тебе я не могу? Чимин закатил глаза. — Намджун, не надо наматывать круги. Ты мне никогда просто так не звонил. И если ты про вчерашнее, то прости меня, что накричал; я повёл себя очень некрасиво и мне стыдно за это. Но я всё равно не собираюсь давать согласие на твоё предложение. Я не поеду на концерт, извини. Намджун некоторое время молчал в трубку, а Чимин уже хотел завершить их диалог. — Дружок, ты правда ещё маловат, чтобы всё понимать. Но запомни, что я не отстану тебя в течении последующих двух дней, включая этот, так как вечером второго числа нам уже нужно будет выезжать. Я не дам тебе упустить твой шанс на миллион показать себя. — Прости, Намджун, но это ты ничего не понимаешь. И он сбросил вызов, спрятав телефон обратно в карман брюк. Последующие звонки Чимин уже игнорировал. Смена длилась долго, скучно и не приносила никакого удовольствия, но за эту работу платили больше, чем за ночные выступления в баре — там давали почти копейки и то, кажется, только из жалости. В свободные от посетителей минуты Чимин то решал тесты к экзаменам, то искал себе ещё одну подработку. Если он продолжит держаться лишь на сменах в этом магазине и выступлениях в баре, то накопить на учёбу ему не удастся ещё ближайшие несколько лет, а тянуть с этим он не видел никакого смысла: чем быстрее он получит высшее образование, тем быстрее сможет подавать заявления в крупные и влиятельные компании, с хорошим заработком и условием работы. Это пока единственное, чего отчаяннее всего Чимин желал, не потому, что он жаловал свою жизнь, но не иметь нормального заработка и жить бедно было слишком трудно. Все двери перед тобой будто бы были закрыты. Возвратившись домой, Чимин не застал дома маму: видимо, она снова будет сидеть допоздна на работе, так как начальник попался не самый справедливый и если хочешь у него получать обещанную зарплату, то работай втрое усерднее. У его мамы просто не было выбора. Он лишь приготовил себе наспех бутерброды на ужин, а после лёг спать, планируя завтра с утра пойти устроиться официантом в ресторан, объявление которого он сегодня увидел и заинтересовался. Платить там должны больше, чем за смены в продуктовом магазине; и пускай свободного времени у него практически не останется, он уверен, что это будет того стоить. Он сможет быстрее накопить на колледж. Журнал последних вызовов в мобильном телефоне показал двадцать пропущенных от Намджуна, но Чимин даже не думал перезванивать. Он сказал уже всё, что хотел сказать. Точка была поставлена. Когда Чимин только собрался идти в ресторан после полудня, проспав почти до двенадцати дня, он снова услышал мелодию звонка на телефоне. И впервые за последние сутки это был не Намджун. — Алло? — Привет, Чимин, — это оказался голос владельца продуктового магазина, в котором он работал. — Добрый день, сэр. — Послушай, тут такое дело… — он звучал тяжело и, возможно, странно обречённо. — Можешь заглянуть через час к нам в магазин? — Да, конечно. Это будет смена или… что-то другое? — Нет, не смена. На месте расскажу. Приходи. — Хорошо. До встречи. Чимин собирался после звонка достаточно в спешке и добрался быстрым шагом до магазина; за два года работы там его никогда не вызывали в нерабочий день. Он не знал наверняка, что за новости хотел сообщить ему начальник, но старался не думать о чём-то плохом: пусть это будет просьба о дополнительной смене, о внеплановом выходном, об уменьшении зарплаты, об увеличении — о чём угодно. Он готов на всё. Только не терять сейчас работу. К четырём часам вечера он уже стоял в магазине и встретился глазами с ждущим его начальником. — Ох, вот и ты, — проговорил он тихим голосом, встав с места. — Что за новости? — с порога спросил Чимин, совсем не желая тянуть паузы. — Вы хотите дать мне дополнительную смену? — Нет, Чимин. Я хочу дать тебе зарплату за апрель. Чимин удивлённо загнул одну бровь. — Но Вы же только неделю назад выдавали мне за март? Почему так рано платите за следующий месяц? Его начальник грустно вздохнул, протянув ему конверт с деньгами. — Потому, что мы обанкротились, парень. Чиминово сердце в ту же секунду ушло в пятки. Именно об этом он так отчаянно не хотел думать по пути сюда — о потере. Но почему же в этой жизни оправдывались всегда только самые худшие опасения? — К сожалению, доход слишком маленький, чтобы я мог продолжать содержать этот магазин, поэтому я принял решение закрыть его. Прости, парень, я понимаю, что тебе и так было трудно, но я никак не могу помочь тебе больше. Надеюсь, ты найдёшь другую работу. Он по инерции кивнул на его слова, опустив взгляд на свои поношенные кеды, забрал белый конверт из рук начальника и, тихо попрощавшись и услышав в ответ: «Удачи», — ушёл. По приходу домой Чимин лишь разулся в коридоре и лёг на диван в гостиной. Потолок в их с мамой квартире был белый, красивый, люстра была выбрана мамой и очень хорошо вписывалась в интерьер, а Чимин чувствовал себя сейчас больше не живым. Он всё-таки потерял работу. Он потерял свой один из самых важных заработков, неизвестно, примут ли его в тот ресторан, в который он сегодня хотел пойти, и неизвестно, что ему делать дальше. Чимин чувствовал себя ничтожеством и полностью потерянным в этом мире. Он повернулся лицом к спинке дивана, поджал под себя колени и просто лежал, даже не слушая шум с улицы, — лишь своё болезненно колотящееся сердце. Тем временем у придорожного продуктового магазина, владелец которого выключил свет в помещении и закрыл его на замок, после скрывшись в вечерних сумерках, стоял припаркованный автомобиль. Его водитель, внимательно следивший за магазином и уходящим хозяином, достал телефон и набрал номер. — Сэр, боюсь, в магазине его уже нет: только что оттуда вышел мужчина, выключил свет и закрыл его. Больше никто оттуда не выходил, — сообщил он. — Вот чёрт, — послышалось по ту сторону связи. — Ладно, забрать его с работы и привезти ко мне не получилось. Тогда заезжай сейчас за мной и отвезёшь к его дому. Там и разберёмся наконец. — Как скажете. И вызов был завершён. Чимин пропустил очередной звонок от Намджуна, а потом, не выдержав постоянной вибрации, отключил телефон полностью. У него абсолютно не было никакого желания сейчас общаться; всё, что ему нужно было, минута тишины, покоя и одиночества, чтобы он мог попытаться смириться со своей судьбой и найти в себе силы не унывать и продолжать поиски работы, пускай даже если будет очень тяжело. Он должен справиться. Он сильный. На улице было почти семь вечера, уже стемнело, и вдруг по квартире разнеслась дверная трель. Чимин нехотя приподнялся, нахмурил брови из-за настойчивого звона и направился в коридор, желая выяснить, кто это мог быть. В дверном глазке он увидел Намджуна. И открыл дверь не думая. — Привет, приятель, — поздоровался с улыбкой Намджун, сделав шаг вперёд. Дверь за ним захлопнулась. — Как вечер проводишь? — Намджун, зачем ты пришёл? У Чимина было потерянное лицо. Намджун разглядывал его, удивлённо моргая, но ничего не комментировал. Лишь снова улыбнулся и шутливо ответил: — Даже не поздоровался, мелкая заноза. Но он продолжал видеть лишь одну грусть в глазах напротив. — Прости, я сейчас не особо в настроении. Пожалуйста, не тяни, говори то, зачем пришёл ко мне. — Это по поводу концерта. Чимин вздохнул, когда в очередной раз услышал об этом. Он правда невероятно устал за эти два дня. — Намджун, я тебе уже говорил… — Знаю, — оборвал он его. — Это мой последний визит к тебе с этим. Сегодня мы уже уезжаем, и я приехал спросить тебя в последний раз: поедешь ли ты со мной. Да, я помню все твои ответы, твои эмоции, поэтому в этот раз я не буду давить на тебя или что-то подобное. Просто приехал сказать, что это твой последний шанс. Если ты мне ответишь «нет», то я сразу уйду, обещаю. Намджун как всегда говорил с ним мягким, спокойным тоном, никогда не повышая голос, за исключением их недавней ссоры, и смиренно стоял в ожидании ответа. В его глазах можно было прочитать надежду, что Чимин одумается, согласится и поедет с ним, попробует себя на настоящей сцене. Он изначально говорил, что Чимин ничего от этого концерта не потеряет, а только получит бесценный опыт; никаких сложностей, трудностей, лишь одни плюсы и, похоже, действительно единственный шанс попытаться воплотить свою глупую, тайную, самую желанную глубоко внутри мечту в жизнь. Лишь один единственный шанс. Чимин представил себя на сцене, почти услышал одобряющие крики толпы и своё пение, разносящееся по всему огромному стадиону. Представил себя по-настоящему счастливым. Намджуново лицо перед глазами начало плыть, а потом по щекам потекли слёзы. Он услышал растерянный чужой вздох, копошение, шуршание одежды, а потом вокруг его дрожащих от рыданий плеч обвились горячие руки, бережно прижавшие к тёплому твёрдому телу. — Ну-ну, не плачь, хороший мой, — ласково шептал Намджун, гладя его по спине. — Я снова что-то сказал не так? — М-мой магазин разорился, и я остался б-без работы, а новую я не смогу найти так быстро, как мне хотелось бы, — говорил Чимин сквозь слёзы и понемногу расслаблялся в надёжных объятиях. — Я на грани того, чтобы всё потерять, Н-намджун. Я не знаю, что мне делать дальше, я совсем не знаю… Намджун в сочувствии свёл брови к переносице. Он знал, насколько Чимину было тяжело, знал, как он отчаянно хотел накопить деньги на колледж, знал, какой он сильный и слабый одновременно. Поэтому он начал рассказывать тихо, пытаясь успокоить, подбодрить и вместе с тем подтолкнуть к действиям: — Если ты поедешь со мной на этот концерт, то тебя сразу же заметят, я гарантирую. Мой новый альбом выходит в конце апреля, потом я почти сразу уезжаю в мировой тур в его поддержку, и я хочу также взять тебя с собой. Вчера выложили в сеть наши песни, я их представил как синглы к моему грядущему альбому и пока реакция на них бурная и хорошая. Если ты поедешь со мной, то заработаешь достаточно денег, чтобы соединить свои сбережения с ними и заплатить за обучение, а потом у тебя ещё останутся деньги и ты потратишь их на всё что угодно. Соглашайся, Чимин-и, ты станешь звездой, как ты и хотел. Ты талантлив, красив и, самое главное, искренен. Ты всего сможешь добиться, если воспользуешься шансом и поедешь со мной прямо сейчас. Чимин слушал его внимательно, не прервав ни разу, и всё ещё молчал, когда замолк Намджун. Тому было нервозно, он боялся отказа, но терпеливо ждал, продолжив гладить спину и прижиматься щекой к чужой макушке. Он верил, что Чимин сделает правильный выбор. И тот, обняв за шею, тихонько кивнул, а потом проговорил вслух хриплое «да».

***

Когда они приехали на стадион на репетицию, то Чимину пришлось на несколько мгновений затормозить у входа. Он не верил, что ему предстоит завтра не быть одним из тысячи зрителей в этом месте, а посчастливилось перед такой огромной публикой выступать. Со своими песнями, своим голосом и своей гитарой. Он дрожал от страха и восторга одновременно, не в силах оторвать взгляд от арены стадиона. — Что, нравится? — со смешком повернулся к нему Намджун. Ему в подобных местах выступать было не в первый и не в последний раз — он не мог понять сейчас весь чужой восторг. Чимин проигнорировал его замечание и продолжил восхищённо оглядываться вокруг.

***

Чиминовы глаза блестели от света софитов, в них по одной загорались звёзды, соединившись в созвездия и превратившись в целую галактику. С его виска тёк пот, ему было невероятно жарко в футболке из-за адреналина и ошеломительной энергии от тысячи фанатов перед ним; поразительным было то, что он мог рассмотреть лицо каждого здесь находившегося человека, увидеть их яркие эмоции и реакцию на любое действие с его стороны. На высоте сцены он чувствовал себя почти что королём этого мира. И когда Чимин повернулся, весь возбуждённый и наполненный под завязку счастьем, с блестящими от скопившейся влаги глазами, к такому же взбудораженному Намджуну, тот лишь смог еле заметно улыбнуться в ответ. Теперь он чётко видел, как в Чимине с сегодняшнего дня рождался настоящий артист.

***

В том, что они сейчас жарко целовались в коридоре гостиничного номера, не было ничего, на самом деле, удивительного: казалось, что всё вело только к этому. Мировой тур в поддержку нового Намджунового альбома был в самом разгаре: они остановились в Европе, успев дать концерты пока что в первых двух городах — Лондоне и Париже, — а прямо сейчас они в Амстердаме, вернулись в гостиницу сразу после концерта поздно вечером. Эти три с половиной месяца прошли незабываемо: они побывали в стольких городах, услышали голоса стольких людей, подпевающих им в унисон; это словно был самый прекрасный сон в жизни Чимина. Он перестал бояться, отбросил все сомнения и просто наслаждался каждым днём с Намджуном, выступая, отдыхая, веселясь и набираясь неоценимого опыта. Сцена оказалась его стихией, местом, где он чувствовал себя как дома. Чувствовал, будто он был рождён для неё. И их отношения с Намджуном также не остановились на одной точке. Они пошли гораздо дальше. Впервые они поцеловались после концерта в Чикаго, всего три недели назад; тогда же они признались друг другу в чувствах и решили начать встречаться. Не сказать, что это было неожиданностью, потому что изначально между ними завязывались не просто дружеские отношения, а более нежные и близкие. Намджун однажды начал ненавязчиво флиртовать с Чимином, делать часто ему комплименты, и если поначалу Чимин смущался и сомневался, то, прожив некоторое время с мыслью, что в него кто-то влюбился и что он, возможно, любит в ответ, решил ответить на ухаживание со стороны Намджуна. Чимин рискнул открыться ему и, упав в один миг с высоты в океан счастья, которое ему подарили после признания, понял, что не пожалеет об этом. Он выдохнул еле слышный стон, когда чужие руки скользнули с талии на его бёдра и с силой сжали плоть в ладонях, заставив стаю мурашек пройтись по коже вверх. — Ммм, детка, — Намджуна оторвался от его мокрых губ на мгновение, глянув мельком на расслабленное лицо в миллиметрах от собственного. — Ты меня возненавидишь за это, но твоя задница — лучшее, что в тебе есть. — Ты прав, возненавижу, — тихо выдохнул Чимин, потянувшись обратно за прерванным поцелуем. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали, а пальцы ласково массировали Намджунов затылок, пуская вниз по его позвоночнику приятное тепло. Чимин был возбуждён, податлив, прекрасен, как никогда. Намджун улыбнулся и с удовольствием накрыл его губы своими вновь. Тесно прижатые друг к другу, не ориентирующиеся на данный момент в пространстве, они неспешно передвигались из маленького коридора гостиничного номера в саму комнату, держась стены и иногда врезаясь в предметы мебели по пути. Но ни на секунду друг от друга не оторвавшись. Упав вместе на мягкую кровать, Намджун вжал Чимина в матрас своим весом, не получив никаких знаков раздражения или сопротивления — они лишь продолжили свой сладкий поцелуй, утопая в захватывающей близости. — Джун, — позвал сквозь поцелуй Чимин. — Джун-и, — повторил он, мягко оттягивая от себя чужую голову за волосы на загривке. — Нам нужно сходить в душ для начала. — Ты прав, — кивнул Намджун. — Потрёшь мне спинку? — Нет, — Чимин игриво шлёпнул его по плечу, улыбнувшись, не обращая внимания на притворно грустные глаза напротив и смешно выпяченные губы. — Сегодня мне нужна ванная только для меня самого и никого более. — Очень жестоко, — пробурчал он в ответ. — Может, ты подумаешь ещё раз? Намджун уткнулся носом в Чиминову шею и прихватил губами кожу, пока ещё скрывая зубы. Чимин шумно выдохнул. — Нет, — непреклонно помотал он головой. — Слезай, если хочешь, чтобы мы занялись сексом скорее и вообще сегодня. Он скинул с себя Намджуна, который пробурчал что-то вроде «злюка», на другую половину кровати и, быстро вскочив на ноги, скрылся в ванной, хлопнув дверью и щёлкнув замком. Намджун пару секунд смотрел не моргая на дверь, всё ещё видя перед глазами очертания чужой фигуры у порога, а потом прикрыл их, вздохнув. Чимин потрясающий. С каждым днём Намджун убеждался в этом всё сильнее, потому что такого искреннего и доброго человека он правда давно не встречал; того, с кем ему было бы так невероятно комфортно и легко в общении, кто позаботится и подарит улыбку в любую минуту, залечивая ею любые порезы на душе. Он действительно полюбил Чимина и, несмотря на то, что оба они одного пола, не задумывался, что их любовь может быть невозможной. Хотя, если быть до конца откровенным, то он задумывался и не раз, но его сомнения в итоге никак не повлияли на его чувства и дальнейшее окончательное решение. Будучи человеком творческим, для него не существовало никаких рамок в мире, которые должны ограничивать его в своей свободе и своём выборе, особенно в любви. Счастье — это личное для каждого человека, и никто не смеет осуждать любые его проявления. Спустя целых полчаса Чимин наконец вышел из душа, в белом гостиничном халате длиной до лодыжек, порозовевший и ещё более уставший, чем был до, потому что они вернулись в номер после трёхчасового концерта, время близилось к полуночи, а подготовка себя в ванной для дальнейших событий забрала ещё часть от и так скудного запаса сил. Намджун заметил, как утомлённо он вытер голову полотенцем и присел на кровать. Сейчас была уже его очередь идти мыться, но он задержался, заглядевшись на Чимина. Волнение охватило его грудь. — Если ты очень устал, то мы отложим секс. Он от нас никуда не денется, а отдых очень важен сейчас, — осторожно заговорил Намджун, искренне желая, чтобы любимый чувствовал себя хорошо и не переутомлялся. Он вполне был готов и считал правильным потеснить свои потребности ради этого. Но Чимин вскинул голову и нахмурился. — Но я хочу. Разве секс не поможет и мне, и тебе расслабиться? — Ну-у, это занятие, вообще-то, довольно энергозатратное. — Ничего, я не настолько устал, как тебе показалось, просто горячей водой меня немного разморило. И я хочу тебя. Намджун соврал бы, сказав, что у него ничего не дёрнулось в области паха после этих слов; возбуждение только укрепилось, стоило ему увидеть игривую Чиминову улыбку и закинутые одна на другую ноги, верхняя из которых соблазнительно покачивалась. Он прикусил губу и кивнул, поднявшись. Кровь уже шумела в его ушах из-за возбуждения. — Тогда сейчас быстро в душ сгоняю. Подготовь всё пока, малыш. Долго времени в душе находиться совсем не было необходимости: нужно было только быстро смыть пот и грязь с тела с помощью геля для душа, промыть голову шампунем и убедиться, что каждый участок кожи максимально чистый и приятно пахнет. Когда Намджун только зашёл в разогретую после Чимина ванную, то почувствовал плотный лимонно-мятный запах, и ему уже не терпелось вдохнуть его с чужой горячей кожи, поэтому обострившиеся желания только ещё больше ускорили его мытьё. Выйдя, он сразу же направил свой взгляд на двухспальную кровать посреди комнаты, подметив, что покрывало с него исчезло, одеяло сложено у самого края, чтобы не мешалось, а сам Чимин сидел и игрался с развязанным поясом от халата, неуверенно запахивая его полы плотнее; за те минуты, что Намджуна не было, младший, видимо, успел много о чём подумать и накрутить себя мыслями. Чимин выглядел очевидно нервничающим — яркий румянец только сильнее его выдавал. — Может, нам лучше постелить покрывало? Всё-таки, спать потом на мокром белье придётся… — подал тихо голос Чимин, но головы не поднял, предпочитая смотреть на свои ладошки на коленях. — На нём будет не так уютно. Я потом пойду и попрошу нам поменять постельное бельё. — Хорошо. Намджун подошёл к нему уверенным шагом и мягко положил ладони на чужие плечи, разминая их и каждым движением пальцев понемногу стягивая халат. Чимин вздрогнул, глянул сразу снизу-вверх на мужчину, однако останавливать не стал и позволил махровой ткани соскользнуть с плеч. Особенно долго Намджунов взгляд задержался на выпирающих ключицах — не тонких, красивых, с двумя родинками на одной, напрашивающихся на мягкие поцелуи и укусы. — Чимин-и, — позвал он его, проведя горячими пальцами по голой коже плеч. Конечно же, он чувствовал, как дрожало молодое тело, хотя лишь десять минут назад Чимин так уверенно смотрел и не скрывал желания; он понимал, почему это происходило, и хотел помочь и расслабить, чтобы сегодня они оба чувствовали только удовольствие. — Чимин-и, солнце, доверься мне? Ты нервничаешь, возможно, тебе страшно, но я никогда не причиню боль и всегда остановлюсь, стоит тебе только даже не попросить, а посмотреть на меня. Просто помни, что ты — мой любимый человек, и мне хочется тебя только ласкать и любить. Намджун опустился на карточки, чтобы заглянуть в родное лицо, и поцеловал маленькую ладонь на чужом колене. В ответ он получил робкую улыбку и нежный взгляд. — Только, Намджун-и, — смущённо сказал Чимин, — это мой первый опыт. — Ничего страшного, доверься полностью мне — буду тебя учить. Но опыт вообще первый или первый с мужчиной? — Вообще. Кивнув самому себе, Намджун поднялся обратно на ноги и, мягко обхватив Чимина, передвинул его на середину кровати, забираясь следом. Его халат он решил пока не трогать, потому что Чиминовы руки всё ещё сжимали его полы, и первым делом снова накрыл рот горячим поцелуем. Чимин прикрыл глаза и расслабился. Поцелуй был без языков; они лишь терзали губы друг друга, но для начала этот поцелуй был идеален, потому что он успокаивал волнение размеренным темпом и одновременно подстёгивал возбуждение потяжелевшим, горячим дыханием у обоих. Мягко отстранившись, Намджун оставил лёгкий поцелуй под нижней губой, на подбородке и спустился к нежной шее, даря сначала ей заслуженное внимание, а потом наконец перейдя к заинтриговавшим ещё с самого начала ключицам. Намджун прикусил аккуратно правую и в миг ощутил, как его плечо сдавила чужая влажная ладонь; подняв глаза, он увидел, что Чимин сладко закусил губу, чуть выгнувшись вперёд. А потом не смог сдержать улыбки, поняв, что тому понравились лёгкие укусы. И он собрался сейчас хорошо расщедриться на них. Чиминово дыхание участилось, руки отпустили халат и переместились за Намджунову шею, и он ощущал, как горели ключицы от засосов и укусов, успевших запятнать чистую кожу. Он знал, что они у него очень чувствительны и являлись эрогенной зоной, но никогда не предполагал, как можно их стимулировать, чтобы импульсы удовольствия сокращали мышцы во всём теле и приносили столько приятных ощущений. — Ох, малыш, так хорошо реагируешь, — довольно промурчал Намджун, вдыхая еле ощутимый запах лимонно-мятного геля для душа, который ещё сохранился на чужой коже. Он так ему понравился, так обалденно было слышать его на чужом теле, что оторвать себя оказалось труднее, чем казалось вначале. Дальше поцелуи оставляли влажные следы на груди, губы не обошли вниманием красивые тёмные ореолы сосков, обхватив их и обласкав языком. Наградой был стон, сорвавшийся с пухлых губ сверху, и надавившие на спину подушечки пальцев. Чимин дрожал и только радовал Намджуна откликом на его действия. — Снимешь халат? Чимину пришлось открыть глаза, когда он перестал чувствовать обжигающее дыхание на своей груди, а прохлада обдала влажные участки кожи, и кивнул, глядя в горящие, невероятно притягательные глаза напротив. Он поднялся, позволяя Намджуну самому стянуть с его рук халат, но убрать его из-под себя почему-то не дал, быстро улёгшись обратно на него. — Не хочешь убрать его? — спросил Намджун, вскинув брови немного вверх. — Честно, нет, — он мотнул головой. — Мне на нём очень уютно лежать. Да и, так не придётся тогда простыни менять, да? Намджун кивнул, выпустив ткань из рук и решив не заморачиваться насчёт этого вопроса, и склонился для нового поцелуя в губы, но в этот раз уже проведя языком по чужим и настойчиво попросившись внутрь. Крепче обняв его шею, Чимин приоткрыл рот и позволил ему делать всё, что заблагорассудится. Намджунов язык мягко прошёлся сначала по зубам, потом коснулся чужого языка, заставив Чимина вздрогнуть (он всё ещё не мог понять: нравится ли ему касания языков и подобные откровенные поцелуи в целом или нет) и согласиться на небольшую игру, из-за которой из его уголка губ потекла ниточка слюны. Он сам разорвал поцелуй, испытывающий уже дискомфорт от скопившей общей слюны во рту, мягко отстранив от себя увлёкшегося Намджуна, который, к радости, не был против и с удовольствием переместился поцелуями снова вниз по горячему желанному телу под собой, оставляя наливающиеся красным засосы на особенно понравившихся местах. Чимин выгибался ему навстречу и поощрял, наслаждаясь поцелуями на животе, а потом мурашки табуном прошлись по его коже, когда Намджун огладил горячо бёдра и запустил ладони под ягодицы, чувственно сжав их. — А-ах, — выдохнул нежный стон Чимин; его щёки после этого почти загорелись. Одно дело, когда его задницы касались через одежду, а совсем другое — чувствовать голой кожей весь жар Намджуновых рук. Он зажмурился и запрокинул голову назад, совсем продрогнув из-за пальцев, пробирающихся постепенно в ложбинку между ягодицами. Намджун же оторвался от плоского живота и выпрямился, сначала глянув на натянутую кожу шеи Чимина, чётко очерчивающую выпирающий кадык, потом спустившись взглядом на дорожку засосов и наконец осмотрев подрагивающий член, с чьей красной головки стекала маленькими каплями смазка, пачкая низ живота. Во рту почему-то скопилась слюна. Он хотел Чимина почти до скручивающих живот судорог. Раздвинув мягко его ноги по возможности широко, что заставило их обладателя вернуть голову в прежнее положение и открыть глаза, Намджун поцеловал по очереди согнутые коленки и начал спускаться губами вниз по внутренней стороне правого бедра. Чимин дрожал, видя и чувствуя поцелуи в очень интимном месте, а потом не удержал ещё одного стона, стоило горячему языку с нажимом провести дорожку быстро сохнущей слюны; Намджун остановился, когда его нос коснулся чужой тяжёлой мошонки. — Дружок, — немного невнятно пробормотал он, чуть отпрянув, — ты готов сейчас приступить к сладкому? — Намджун, только без дурацких разговорчиков, прошу, — недовольно, но очень мило поморщился Чимин, трогательно сжимая в кулаках простынь. Он дёрнул коленям, желая, видимо, свести их из-за поглощающего его смущения, но крепкие Намджуновы руки не дали ему этого сделать. — Джун-и, мне холодно там, не медли, пожалуйста. И последние его еле слышные слова пустили уже мурашки по телу Намджуна. Он покрыл поцелуями левую коленку в порыве чувств и потянулся одновременно к тумбочке, где лежали смазка и презервативы, захватив, однако, только баночку смазки. — Сладкий, раздвинь, пожалуйста, ноги шире и подхвати их под коленками. Чимин кивнул и сделал то, о чём попросили, напряжённо замерев в очень открытой и откровенной позе; его успокаивала только мысль, что перед ним сидел Намджун, его любимый, взрослый и умный человек, которому совсем не было страшно открыть не только тело, но и душу. Он лишь волновался, что может не понравится ему в постели, и стеснялся, потому что это его первый раз и смущение было очень сильно, чтобы чувствовать себя по-настоящему расслабленным. Пока он всеми силами боролся со смущением, Намджун уже подложил ему под поясницу подушку для ещё большего удобства и разогревал на пальцах смазку. В один момент липкие подушечки прошлись вдоль расщелины, смазывая сморщенную гладкую кожицу вокруг ануса, и Чимин крупно вздрогнул. — Тш-ш, не пугайся так, — Намджун подмигнул ему. — Я ещё ничего не сделал. — Снова твои тупые разговоры, — недовольно пробурчал Чимин. — Эй! — он возмущённо надул губы в ответ. — Разве они тебя не успокаивают? — Совсем нет, дурак. — А ты же знаешь, как происходит секс между двумя мужчинами? Что я буду делать с тобой? — Конечно, знаю. Лёг бы с тобой, если бы не знал? — А хотелось, чтобы не знал. Я бы наслаждался твоим ещё более смущённым лицом, включил бы для нас — точнее для тебя, но смотрел бы с тобой — обучающее порно… — Нет, я правда запрещаю тебе разговаривать во время секса. Всё то время, пока они ласково ругались, Намджун массажировал сжатый сфинктер, добиваясь его расслабления, и помогал себе в этом как раз-таки разговорами с Чимином, который отвлёкся и, вопреки своим же словам, правда расслаблялся благодаря таким хитрым уловкам по отвлечению. Он добавил ещё смазки, нажал снова на мягкие мышцы, убедившись, что первый этап сопротивления уже пройдён, и ввёл внутрь указательный палец. — Ах! — воскликнул Чимин неожиданно, отпустив ноги. Намджун вздохнул и почувствовал крепко сжавшиеся на его пальце стенки кишечника. — Успокойся и расслабься, чтобы я не сделал тебе больно, — снова не дав Чимину свести ноги, он наклонился и поцеловал пару раз его в напряжённый живот. Чиминово дыхание потяжелело и стало громче. — Очень непривычно… — Надо потерпеть. Чимин закусил губу и смог только вернуть ноги в обратное положение, уже, правда, не поднимая их к своей груди. Намджун же, на пробу шевельнув пальцем и встретив очередное сопротивление, быстро понял, что ему нужно сделать, чтобы Чимин перестал держать тело в напряжении. Он склонился над чужим пахом и, лизнув коротко головку члена, обхватил её губами и вобрал в рот. Чимин снова застонал и — победа. Он мгновенно расслабился, что позволило пальцу проникнуть до костяшки вглубь него, замерев там. Намджун сглотнул скопившуюся слюну и осторожно лизнул дырочку уретры, с которой смазки, кажется, вытекать стало ещё больше; она смешивалась с его слюной и оседала непонятным вкусом на языке, но он не обратил на это особого внимания, сомкнув плотнее губы и скрыв ими зубы, медленно опускаясь ниже по горячему стволу с чётко выпирающими венами. Палец, тем временем, он согнул внутри и начал осторожно им крутить, пробуя стенки на эластичность. — Н-намджун, — Чиминов голос дрожал, и Намджуну пришлось поднять взгляд, так как он ещё никогда не слышал подобного жалкого тона от него. Он увидел, что губы его были приоткрыты, а с виска стекал пот, капая и впитываясь в ткань халата под ним. — Намджун, я сейчас кончу. Удивлённо моргнув, Намджун спешно выпустил член изо рта, который, мокрый от слюны, шлёпнулся о живот. — Серьёзно? Может, потерпишь ещё чуть-чуть? Я даже не успел ничего сделать там… — растерянно и немного бессвязно заговорил он, покрутив пальцем. Чимин вздохнул. — Тогда не трогай пока мой член, иначе я не сдержусь. — Окей, малыш, — Намджун кивнул, а потом усмехнулся уголками губ. — Такой чувствительный, очаровашка. И с удовольствием выслушал ещё парочку гневных слов в свой адрес, получив также коленом в бок. Но улыбку с его лица это ни на миллиметр не убрало, потому что Чимин краснел и смущался, будучи для Намджуна сейчас и, честно говоря, уже как почти три месяца самым милым и красивым человеком на свете. Он снова поцеловал полюбившуюся ему коленку и решил, что пора приступить к следующему этапу — двум пальцам. Вылив ещё смазки на промежность Чимина, мгновенно отреагировавшего на холод, Намджун ввёл внутрь средний палец, следя за чужим выражением лица. Чимин дёрнулся и поджал губы, вместо просто дискомфорта теперь ощущая лёгкую тянущую боль, но смолчал и следил в ответ за Намджуном. Он был умничкой — максимально расслабил все мышцы внизу, чтобы облегчить проникновение, и сжал халат в кулаках взамен. — Отлично справляешься. Сейчас я тебя растяну, и станет намного легче и приятнее. Чимин кивнул, прикусив губу, и подался еле заметно навстречу пальцами, тем самым показывая свою смелость и решительность продолжать, ни в коем случае не останавливаться. Он верил каждому Намджуновому слову и почти слепо доверился ему, когда пальцы впервые раздвинулись, сделали ощущения ещё более болезненными, но он по-прежнему молчал и глубоко дышал носом, зажмурившись. Он любил и верил душой и разумом. А потом, когда Намджун коснулся пальцем простаты и начал уделять должное внимание её ласкам, то Чимин смог наконец-то по-настоящему расслабиться благодаря этой приятной стимуляции, разносившей новые импульсы возбуждения по его телу. Он обхватил ладонью свой член и не спеша ласкал его, не желая пока доводить себя до пика, но и не имея сил дальше игнорировать уже почти болезненную эрекцию, окрепшую из-за нарастающего волнами наслаждения. Намджун двигал тремя пальцами внутри него, с облегчением чувствуя, как хорошо растянулись и смягчились стенки кишечника; теперь он сможет доставить своему мальчику удовольствие, что он заслужил. — Джун-и, — вдруг мягко подал голос Чимин, не открывая до сих пор глаз и будучи погружённым целиком в ощущения. Намджун погладил его бедро, дав понять, что слушал его. — Я готов. Он нахмурился и остановил движения пальцев. — Готов к чему, малыш? — Чтобы ты смог войти в меня. И чего Чимин точно не ожидал, когда открыл глаза, чтобы понять, почему Намджун до сих пор не вытащил из него пальцы, так это увидеть добрую усмешку на его лице. — Никуда я не буду входить сегодня, забудь. — В смысле? — теперь настала очередь Чимина хмуриться и недоумевать, почему они об этом говорят. Разве не они сегодня планировали заняться сексом? — В прямом. Малыш, если ты не знал, то в первый раз трахать тебя далеко не самая лучшая идея: во-первых, это твой первый раз, — Намджун показательно загнул палец, смотря точно в глаза растерянного Чимина под собой; тот даже убрал руку со своего члена и неловко оставил её лежать на животе, — во-вторых, так как это твой вообще первый сексуальный опыт, то все ощущения, — он снова подкрепил свои слова действиями, покрутив пальцами и надавив на простату Чимина, — тот мгновенно охнул и содрогнулся, вызвав у Намджуна улыбку шире, — всё ещё недостаточно тобой поняты: я вижу, что ты ещё не определился, нравится ли тебе это настолько, чтобы пойти дальше. Поэтому, исходя из всего выше мною перечисленного, сегодня я бы хотел довести тебя до оргазма только пальцами. Я понятно объяснил? — Откуда в тебе вообще эта дурацкая способность говорить много всякой ерунды во время секса? — снова раздалось Чиминово бурчание в ответ, на что Намджуну не оставалось ничего, как вздохнуть и продолжить улыбаться. Всё-таки, он обожал даже это ворчание, потому что каждая идеальная и неидеальная черта характера мальчишки была частью его многогранной личности, в купе образующие самого идеального для Намджуна человека. — Ну так, мы закрываем эту тему, и я продолжаю свою работу? — А как же ты? — Что я? — Как же мне тебя… довести до оргазма? Кончики его ушей совершенно очаровательно покраснели, когда Чимин озвучил свой единственный оставшийся вопрос, смирившись в конце концов со всеми остальными. Он, по правде, полностью поддерживал Намджуна в его планах, так как действительно не был до конца уверен, как относится к анальному сексу: он боялся, что если Намджун войдёт в него, то кроме боли ждать его больше ничего не будет. А сказать об этом вслух опасался ещё сильнее: разочаровать Намджуна оставалось для него наибольшим страхом среди всех остальных. Поэтому Чимин несказанно был благодарен, что мужчина изначально всё понимал и поставил чужое удовольствие выше своего, зная, что делать с девственным юным телом, что искренне заботился о нём. — Решим после того, как я доведу тебя, — Намджун неожиданно убрал Чиминову руку с его живота, прижав её к постели, и поцеловал пышущую жаром кожу совсем вблизи возбуждённой головки члена. Взгляд, которым он после глянул на Чимина, лишил его дара речи. — А теперь не мешай мне, малыш. И снова обхватил чужую головку губами, сразу же скользя вниз практически до самого основания. Чимина подкинуло на кровати от этого. Он неосознанно схватился за чужие волосы, моля лишь прикосновениями не брать быстрый темп с самого начала, потому что по-прежнему был уверен, что едва ли продержится дольше минуты, но Намджун никак не отреагировал на чужое отчаяние. Он быстро двигал головой, втягивал немного щёки внутрь с каждым движением вниз, проводил обжигающе горячим языком по задней стороне ствола, не жалея своих усилий; его пальцы тем временем так же быстро двигались внутри, хлюпая смазкой и задевая постоянно простату, не оставляя в итоге никакого шанса Чимину, чтобы продлить удовольствие ещё хоть на немного, на жалкие секунды. Буквально спустя всего три минуты он кончил, выпустив один протяжный сладкий стон и почувствовав в следующую секунду, как налилось свинцом его тело, абсолютно опустошённое, но полностью удовлетворённое. Намджун выпустил тут же изо рта член, проглотив по инерции перемешанную со слюной сперму, и ещё несколько мгновений двигал пальцами внутри, смотря, как прекрасно тяжело дышал Чимин и как подавался навстречу, урывая для себя последние крупицы удовольствия. После уже и пальцы покинули его тело, оставив необычное чувство пустоты с неприятной влажностью. — Как тебе? Чимин наблюдал, как Намджун вытер пальцы салфеткой и лёг к нему под бок, укрыв их обоих одеялом: воздух с окна дул вечерний и холодный, тела у них ещё горячие и вспотевшие, а болеть в разгар тура совсем нехорошо. Он обнял его за талию, положив голову на худое плечо, и слушал отголоски ударов Чиминового сердца, всё ещё тихо, но тяжело дышащего. — Это было ярко, — устало подал голос Чимин и погладил Намджунову руку на своём животе. — Спасибо, мне очень понравилось. — Не стоит благодарить: я хотел доставить удовольствие тебе не меньше, чем ты хотел его получить. — Я сейчас отдохну немного, и мы займёмся то- — Давай лучше сходим в душ сейчас? Чимин озадаченно моргал, смотря на макушку на своём плече. — Но как же ты..? — Всё в душе, хорошо? И, стоило Чимину прошептать неуверенное «хорошо», потому что у него, кажется, иного выбора просто не было, как Намджун уже поднялся на ноги, скинул снова одеяло на край кровати и неожиданно поднял Чимина на руки, который только наконец свёл затёкшие ноги и полностью расслабился. Он подавился воздухом от неожиданности и судорожно схватился за Намджунову шею, вжавшись в него. Намджун никак свои действия не прокомментировал — лишь улыбнулся и уверенно зашагал в ванную. Там они зашли в прозрачную душевую кабинку; места для двоих вполне хватало, но еле стоящий на ногах Чимин предпочёл мыться в объятиях Намджуна, который без единого слова возражения ласково намывал его тело, щекоча и дразня, чтобы услышать в очередной раз его милейшее хихиканье. Когда пришла очередь Намджуна помыться, то за это дело Чимин взялся с жаром, сразу же выливая на руку гель и проводя рукой по чужой крепкой груди. Он, честно говоря, тоже очень хотел изучить тело любовника и доставить ему удовольствие, насладиться его реакцией на свои ласки. В один момент Чимин опустился на колени и вобрал сразу в рот возбуждённую головку Намджунового члена, начав мерно двигать головой; так как всю длину он осилить ещё не мог, то помогал себе рукой, двигая ей в такт со скользящими губами. Намджун перебирал нежно волосы на его макушке, издавал короткие стоны и шумные вздохи, заглушаемые льющейся водой, и кончил только тогда, когда у Чимина горело уже горло от напряжения и силы были совсем на исходе. Обратно в комнату Чимина снова отнёс Намджун, уложив в свежую постель и накрыв одеялом. Он выключил свет, задвинул шторы и только уже в полной темноте забрался в кровать. Ощутив жар его обнажённого тела, прижавшегося тесно к его такому же, Чимин переплёл их пальцы на своём животе и, абсолютно счастливый, заснул крепким сном. Ему нигде не было так спокойно, как в этих руках — руках любимого мужчины, исполнившим все его мечты.

***

По завершению мирового тура в декабре имя Пак Чимин перестало быть неизвестным. Намджун смотрел на дату «4 февраля» в своём телефоне и, вспоминая прошлый год с улыбкой, погружался вновь в волнующийся океан воспоминаний. Он невероятно гордился достижениями Чимина и не мог одновременно не радоваться и своему успеху, ведь именно благодаря их дуэту число его поклонников ощутимо возросло, а тур прошёл как никогда удачно и прибыльно. Это правда оказался прорыв: они с Чимином побывали на нескольких американских шоу, дали десятки интервью в каждой стране, в которой проводили концерт, и на слуху у людей держались приятно долго. Слава вскружила на какое-то мгновение голову обоим. Уже прошёл почти год с момента их знакомства, два месяца с окончания тура и шесть месяцев с тех пор, как они вверили свои сердца друг другу. Очевидно, что об отношениях между ними никто даже не догадывался: на публике Намджун с Чимином вели себя, как хорошие друзья, и только за кулисами, убеждённые в собственной безопасности от посторонних глаз, давали волю эмоциям. Их не останавливали проскальзывающие иногда разногласия, не сковывали принципы, потому не было никаких лишних преград пред тем, чтобы попробовать связать их судьбы и направить по одному пути. Оба считали, что ненастоящей любви не существовало в мире. Практически с того самого момента, как Чимин появился в жизни Намджуна на постоянной основе, он больше не выпил ни грамма алкоголя. Всё, чем он теперь действительно наслаждался, что приносило ему долгожданные успокоение и счастье, была только их любовь — такая же искренняя, как и строчки их совместно написанных песен. Вместо градуса по Намджуновым венам текла вновь горячая кровь, так как не было нужды вводить себя в состояние беспамятства: рядом с ним появился человек, который готов разделить все моменты жизни — и радостные, и грустные. А на этого человека хотелось смотреть всегда трезвым взглядом. Благодаря Чимину в нём возрождалась вера в лучшее. За это время Чимин также переехал жить к Намджуну, но его обязательным условием было познакомится перед этим с его мамой: она самый близкий его человек, и он считал своим долгом представить маме своего избранника. Встреча с ней прошла очень хорошо: мама Чимина добрая и понимающая женщина, с жаром поддержавшая успех сына в музыкальной карьере (она также, оказалось, знала о его таланте музыканта и тайной мечте) и спокойно принявшая их отношения, потому что ей, как настоящей матери, было важно лишь счастье своего ребёнка. Она попросила их не раскрывать своих чувств другим, выразив опасения, что люди могут слишком остро отреагировать на подобную новость, но Намджун с Чимином её успокоили, сказав, что тоже не хотели бы, чтобы мир узнал о них, однако не по причине, что оба мужчины и из-за этого в их сторону направится много негатива, а только потому, что личная жизнь должна оставаться личной жизнью до конца, то бишь принадлежащей только им двоим и самым близким людям. Чимин отдал маме почти все заработанные деньги с тура, несмотря на то, что та отнекивалась от них как могла, желая, чтобы сын потратил их исключительно на себя. Но Чимин был непреклонен, и в итоге она сдалась, даже проронив несколько слёз, тронутая подобной заботой. Потом они разговорились о жизни, мама Чимина проболталась, что она встретила прекрасного мужчину чуть младше своего возраста, с котором испытывала взаимную симпатию, и он также пригласил её жить с ним. Чимин, заслышав об этом, тут же посерьезнел, начал строго расспрашивать о нём, на что женщина лишь улыбалась и мягко смеялась. Она наслаждалась заботой сына и не могла скрыть того, насколько гордилась, каким человеком он вырос. А в новом кавалере мама ни чуть не сомневалась: по её словам, в их возрасте любовь всегда самая искренняя, потому что им просто не было смысла притворствовать друг перед другом, ведь оба уже давно не молоды и прекрасны, чтобы вздумать заботиться о лишнем или вовсе ненужном. Им хотелось всего лишь тепла, поддержки и тихой семейной жизни — вот так они друг друга и нашли. В итоге Чимин успокоился, попросил писать в случае чего, звонить, но мама лишь махнула рукой и сказала строить свою жизнь, а про неё волноваться как можно меньше. Сыну уже был двадцать один год — она понимала, что настало время его навсегда отпустить из родительского гнёздышка. В свою собственную жизнь. С тех пор Намджун с Чимином делили одну кровать и один дом на двоих вот уже в течении двух месяцев. События шли своим плавным чередом, пока они наслаждались счастливыми часами, проведёнными вместе. Одним днём Чимин заглянул в студию к возлюбленному. Нарушив рабочую тишину, он, весь непонятно пока отчего взбудораженный и с широкой улыбкой на лице, громко поздоровался: — Привет! Он чмокнул Намджуна в щёку и замер около его рабочего кресла. — Привет, малыш, — в ответ проговорил тот, только сейчас отведя взгляд от монитора компьютера; Чимин оторвал его от записи нового трэка. — Какими судьбами тут? Пришёл меня навестить? — И это тоже, — улыбка всё никак не сходила с Чиминовых губ. — У меня отличные новости. — Какие? Ты согласен наконец сделать мне эротический массаж или больше не будешь терроризировать меня, чтобы я пошёл на фитнес? — Ты ужасен, — он вздохнул преувеличенно тяжко и потянул Намджуна за щёку, но потом нежно провёл пальцами по ней. — А какие ещё могут быть отличные новости? — Со мной познакомился один человек, — его глаза с каждым произнесённым словом сияли всё ярче. — И это не просто человек, а кое-кто влиятельный, и влиятельный в определённой индустрии. Чтобы не мучить тебя интригой, скажу, что… — но он всё равно продержал небольшую драматическую паузу с хитрой улыбкой, переместив ладонь с чужого лица на шею, — …что я встретил музыкального продюсера. И он предложил мне заключить с ним контракт. И счастливый замер в ожидании реакции Намджуна. Тот в свою очередь не смог скрыть ответной радости: — Малыш, потрясающе! — воскликнул он, встав со стула и заключив любимого в объятия. — Я горжусь тобой! — Спасибо, — нежно выдохнул Чимин, обвив руки вокруг его талии, и поцеловал в шею. — Садись тогда, поболтай со мной. Я не особо занят, поэтому смогу уделить тебе время. Намджун сел обратно в кресло, а Чимин забрался следом на его колени, устроившись поудобнее. Им всё равно никто не помешал бы, а кому из работников компании и дозволено было заглядывать в Намджунову студию, то в этих людям можно было не сомневаться: ничего нового они бы не увидели. Здесь их личная жизнь по-прежнему оставалась личной. — Как давно ты с познакомился с продюсером? — спросил первый Намджун. Его руки опустились на Чиминовы бёдра, но тот не возражал — лишь улыбался. — Два дня назад мне позвонил твой менеджер и сказал, что один человек хочет со мной поговорить. Это оказался продюсер из — к сожалению, я не помню названия — одной известной компании, нахваливал мой талант и предложил работу с ним, чтобы сделать меня по-настоящему известным. — Как зовут этого человека? — Винтроп Мун. Намджун нахмурился. Это имя показалось ему знакомым. — Ты же ещё не давал ему никакого ответа, да, Чимин-и? — спросил он немного настороженно, но попытался это скрыть. Всё-таки, он не мог подтвердить свои мысли, так как не помнил точно и мог ошибаться. — Нет. А что такое? — Если мне не изменяет память, то я знаком с некоторыми знаменитостями, которые работали, возможно, именно под его крылом. Все мне говорили, что был один значимый минус в работе с ним: он практически не давал вольности своим артистам. Он правда хорош и сможет сделать из тебя главную звезду на сегодняшней эстраде, но помнишь же, почему я заметил именно тебя? — Конечно, Намджун-и, — Чимин улыбнулся. — Но когда я разговаривал с ним, то он был очень добр и вежлив, спрашивал меня, как бы я хотел в дальнейшем развиваться, насколько готов отдавать себя. Мне хочется всё-таки с ним встретиться и почитать контракт, который он мне предложит, — он замолчал, и его улыбка стала виноватой. — Я надеюсь, что ты ошибся, и это не про него ты мне рассказывал. — Как скажешь. Я тоже верю, что ошибся, — Намджун решительно кивнул. Он правда не помнил наверняка, поэтому не видел никакого смысла начать что-либо доказывать. Лишь решил подстраховаться. — Но скинь мне потом его контракт почитать, пожалуйста? Я могу прочитать там то, что ты можешь не так понять, тем самым, возможно, совершив огромную ошибку, когда твоя подпись уже будет у него. Хорошо? Чимин коротко закатил глаза на его строгий тон, а потом быстро чмокнул два раза подряд в губы, зарывшись носом в волосы на его виске. — Хорошо. Но я тоже не глуп, не забывай. — Ни в коем случае, малыш. Просто в этой индустрии очень много хитрых людей, желающих на тебе только нажиться, поэтому я и стараюсь тебя предостеречь от подобного. Что там насчёт колледжа, кстати? Ходил туда? — Да! Я хорошо сдал экзамены, им понравилось моё эссе и в итоге меня приняли. Начну свой первый год уже летом. — Я в тебе не сомневался! Дальше их беседа была, как обычно, полна нежности, шуток и перерывов на ленивые поцелуи. Всё-таки, им не удавалось проводить так много времени друг с другом, как хотелось бы: часто кто-то из них был занят, а свободные часы также не всегда совпадали. Но они не видели в этом проблемы, так как успевали соскучиться и потом, когда таки находилась минутка друг на друга, могли спокойно разговаривать, казалось, вечность, потому что тем для разговоров было не сосчитать. У них не возникало недопонимания по этому поводу, так как оба умели слушать и слышать друг друга и понимали, какую выматывающую профессию выбрали. После вечером следующего дня Намджун, которого не отпускало с утра странное чувство в груди, как бы он ни пытался не думать об этом, вбил в поисковик браузера имя Винтроп Мун. И сомнения его не подвели ещё с самого начала: это оказался тот самый продюсер, который не давал своим артистам писать собственные песни. Намджун помнил его особенно чётко по рассказам одного своего друга, которому посчастливилось заключить с ним контракт на три года, однако он, как рассказывал после его завершения, остался недоволен их сотрудничеством и продлевать контракт не стал; он рассказывал, что продюсер писал песни в действительно новых и популярных жанрах, но совсем не думал советоваться с артистом и спрашивать, как видел альбом и концепт он сам, какие жанры хотел видеть в своём творчестве. А также вскользь упомянул, что Винтроп Мун мастерски умел убеждать других людей в своей правоте. Намджун больше всего боялся, что если Чимин заключит-таки с ним контракт, то потеряет себя. Он не мог допустить, чтобы талант, который он разглядел в этом мальчике, был подавлен и использован в корыстных целях. Он не мог позволить убить в нём искренность. Схватив телефон и быстро став печатать сообщение Чимину, задерживающемуся на танцах, он попросил его не подписывать контракт с Винтропом Муном и подождать другого предложения. Намджун был бы не против пристроить Чимина в свою компанию, даже стать его продюсером, однако в первую очередь он не хотел сильно привязывать Чимина к себе, а во вторую просто-напросто не имел сил со временем, чтобы и себе придумывать свежие идеи, и другому человеку. Он просто хотел сейчас уберечь Чимина от этого продюсера и, возможно, самому поискать другого. Однако пришедшее позже сообщение заставило его сердце замереть. «Ох, прости, но мы с ним сегодня встретились, мне очень понравился контракт и я его подписал! Не волнуйся, там отличные условия для нас с ним, поэтому всё будет супер! Буду дома через полчаса, целую». Намджун отложил телефон и зарылся пальцами в волосы на голове, склонившись низко к столу. Он понимал, что была совершена непоправимая ошибка.

***

— Дру-у-ужище! Повтори, будь добр. — Одну секунду. Чимин уехал на гастроли. Возможно, вечером сегодняшнего дня в какой-то далёкой стране в это время он давал концерт, пел десяткам тысяч людей, пришедших в этот раз послушать его, свои песни без любимой гитары, потому что вместо неё включили электронные биты из колонок; пел совсем не свои гениальные строчки, ведь публике не нужен был его талант — они пожирали глазами красивое тело, красивое лицо и качались, кричали в экстазе под эти самые ужасные электронные биты, не ведая, даже не догадываясь, что в песнях мог быть смысл. И Намджун вспоминал те дни, когда слушал незнакомого певца в баре. Он вспоминал его медовый голос, льющийся из старых колонок, вспоминал белый костюм под тусклым светом софитов на маленькой сцене; вспоминал мурашки, покрывавшие его кожу каждый раз, как он слушал гитару и голос с мягким придыханием. А ещё блокнот с чувственными стихами до сих пор лежал у него дома, в прикроватной тумбочке у его половины кровати — внутри него расстилались целые вселенные, на ощупь он был необъяснимо тёплый, от него исходил всегда аромат утреннего кофе. Намджун видел все эти картины пролетающими перед глазами и сразу же запивал воспоминания. Чтобы заглушить расползающуюся по груди боль от них. Чимин уехал на гастроли, а Намджун сидел в баре, где они познакомились, и пил вторую бутылку водки за вечер. После того, как Чимин подписал контракт со своим продюсером семь месяцев назад, его, а также неумолимо Намджунова, жизнь кардинально изменилась. Он выпустил свой дебютный альбом в мае, побывал на каждом шоу, на котором только можно было, улыбался своей красивой улыбкой и пел заглавную песню своим чарующим голосом. Её текст был о счастливой и глупой любви. Намджун хотел с Чимином поговорить, посмотреть в глаза и вразумить наконец, показать, что он медленно терял себя. Однако с тех пор, как Чимин дебютировал, он излучал только счастье. И каждый раз, когда Намджун хотел с ним серьёзно поговорить, он каждый раз передумывал, потому что видел настоящее счастье на родном лице. В итоге всё, на что ему хватало сил, это улыбнуться и поцеловать любимые губы, послушать его восторженный рассказ о записи альбома, о том, сколько внимания и славы он уже начал получать, и что всё благодаря его продюсеру. Конечно же, он не забывал и Намджуновы заслуги, всегда будучи благодарным ему за то, что открыл дверь в этот прекрасный (ужасный) мир музыки, однако это ни чуть не спасало ситуацию. И когда он уехал в свой первый мировой тур в начале июня, то Намджун вернулся к алкоголю. Чимин начал от него отдаляться, занятый развитием своей карьеры, а Намджун резко потерял умение говорить. Он разрывался на двое: между тем, что Чимина нужно срочно спасать, пока он, ослеплённый успехом, не потерял себя в этом глубоком море, и тем, что если его дорогой человек действительно счастлив, то как он мог что-то начать ему доказывать и заставлять отказаться от всего того, чего он уже успел добиться? Так, Намджун снова увидел себя за стойкой бара, стеклянными глазами смотрящего на пустующую сцену, а в его руке был очередной шот с водкой. Чимин должен был в этом месяце вернуться домой, так как у него по плану был перерыв в туре, и что же он подумает, когда увидит пьющего любимого? Что скажет? Как отреагирует? Намджун снова вспомнил, почему когда-то, уже шесть с половиной лет назад, начал сюда ходить. Разочарование. Он испытывал огромное разочарование от современной музыки, которую из нечто прекрасного превратили в отвратительный способ заработать деньги. Был момент, когда он вернул себе веру в то, что музыкальная индустрия сможет уйти от этого стереотипа и благодаря восходящей звезде Чимину вспомнит о главном значении песен — нести определённый посыл или рассказать чью-то историю, — однако восходящая звезда Пак Чимин стал тем, кто лишь подтвердил: музыка сейчас создавалась только ради денег. Искренность уже давно была никому не нужна. Перед глазами плыло, ноги и руки больше не слушались, а в ушах стоял шум. Намджун чудом достал телефон из кармана джинсов и, спустя долгие мгновения мучений, смог открыть список контактов и найти необходимый ему сейчас номер. — Алл-ло, братишка? — заплетающимся вялым языком заговорил он. — А я тут это… сижу, болтаю с бар-рменом, только шу-у-умно тут как-то… и поговорить особо не с кем… заберёшь меня? По-братски. В трубку он услышал лишь один громкий вздох, а после пошли гудки. Намджун недоуменно их слушал какое-то время, но пожал только плечами и спрятал телефон обратно. Взяв в руки последний стакан под хмурый взгляд бармена, он опрокинул его и перед глазами поплыло только сильнее. Спустя какое-то время он обнаружил себя выходящим из вкусно пахнущего салона машины, а потом задел носком бордюр и упал лицом вниз, застонав от боли. Над ним раздался тот же самый вздох, что он слышал в трубке мобильного телефона, когда звонил своему брату. — Что же делать с тобой-то, пьянь подзаборная. Совсем не понимаешь, что делаешь со своей жизнью, идиот такой. Его потянули за руки и с трудом подняли на ноги, которые дрожали и потеряли все силы. Когда они поднимались по ступенькам частного дома, то Намджун снова упал, еле успев подставить перед падением руки и не разбив себе тем самым голову. Ему снов помогли подняться, и они зашли в прохладный коридор, хлопнув за спинами дверью. Дальше Намджун снова очнулся, лежа на чём-то мягком. Он чуть огляделся плывущим взглядом, распознал с трудом потолок над собой, прощупал спинку дивана и снова закрыл глаза. — Почему я должен тебя забирать в говно пьяного посреди ночи? Почему ты бухаешь как ненормальный вот уже который месяц? Раздражённый голос доносился где-то с кресла напротив дивана, и Намджун растянул губы в ленивой улыбке. Он был рад слышать голос своего брата. — Ты просто не представляешь, как я волнуюсь за тебя, — продолжал жаловаться Хосок, массируя собственные ноющие виски. Он вернулся поздно с работы и был вынужден не лечь сразу спать, а ехать забирать пьяного брата из бара, унижаясь перед встречающимися по дороге людьми. — Как так можно, Намджун? Разве ты ничего не понимаешь? Почему, пока нет Чимина, пока он ездит за границей и зарабатывает деньги, строит карьеру, ты её гробишь? Намджун издал лишь невнятное мычание. Хосок снова вздохнул, продолжив: — Я понимаю, что тебе тяжело наблюдать за ним, так как, по твоим словам, он не выступает с собственной, искренней музыкой, потому что его подогнули под популярную; тяжело, что он отдалился от тебя после своего дебюта. Но ты же сам говорил, что Чимин счастлив? Так почему ты не можешь просто порадоваться за него и не гробить своё здоровье алкоголем в баре уже который месяц? Он раздражённо цокнул, откинулся назад и на какое-то время замолчал. А потом продолжил неожиданно тихо: — Я знаю, почему ты сейчас пьёшь, — его голос звучал твёрдо и обречённо. — Папа тоже не мог удержаться от бутылки чуть что у него случалось в жизни, что вызывало в нём сомнения. Но, Намджун, прошу тебя, не повторяй его судьбы. Хосок смотрел на брата тяжёлым взглядом, но тот лишь лежал обездвиженный, не издавая больше никаких звуков, кроме хриплых вздохов. Он был на грани сна и реальности и наверняка уже давно ничего не слушал. — Они не хотели бы, чтобы ты сейчас так страдал, Намджун-и, — продолжил Хосок также тихо. — Когда папа сел за руль, ещё не отойдя от похмелья, и вёз маму на работу, то это была его ошибка, что он нарушил правила дорожного движения и проехал на красный свет, мамина ошибка, что пустила его за руль, видя, в каком он был состоянии. То, что их сбили, было их ошибкой. И сейчас к этой же ошибке можешь придти и ты, если продолжишь пить каждый день. Намджун с родителями был действительно близок: они знал обо всех его увлечениях, поддерживали его и любили. В их семье никогда не было расколов — у них царили только понимание и любовь. С мамой Намджун делился своими тайными желаниями и разными секретами, с папой и Хосоком они выбирались куда-то каждые выходные и всегда веселились, не боясь маминой ругани на их проказы. Они всегда были счастливой семьёй, и такой оставались до конца. В один момент папа начал пить. Но это началось не потому, что он был таким бездельником, видящим удовольствием и решение всех проблем лишь в алкоголе, а потому, что по отцовской линии ему досталась предрасположенность к алкоголизму, и стоило ему один раз выпить по чьему-то совету, чтобы расслабиться вечерком и забыть на время хлопоты, дремлющий в нём годами механизм заработал. Он начал пить каждый день. Мама старалась следить за ним, но когда она действительно спохватилась за эту проблему, то было слишком поздно. Когда они попали в автомобильную катастрофу тринадцать лет назад, в которой погибли, Намджун уже активно занимался музыкой в свои девятнадцать и даже выпустил дебютный альбом. Тогда с родителями он общался мало, так как был занят работой, но любил их и свой первый гонорар планировал обязательно разделить с семьёй. Однако, к сожалению, гонорар в итоге пришлось потратить совсем не на их лучшую жизнь. Папа сел за руль, будучи дезориентированным и очень уставшим после ночи, которую он провёл с бутылкой, не думая ни о каких последствиях. А мама, строившая уже тогда планы отправить мужа на реабилитацию, почему-то на его состояние не обратила внимание. И вот так они столкнулись на перекрёстке с грузовиком — смерть наступила мгновенно. Намджун очень тяжело переживал их потерю, но в тот момент Хосоку удалось спасти его от алкогольной бездны, в которую брат бы непременно упал из-за всё той же передающейся по наследству предрасположенности к алкоголизму. Так как они остались одни друг у друга, то посчитали долгом держаться вместе настолько долго, насколько получится, чтобы быть теми, кто всегда придёт на помощь. Однако, спустя примерно две недели после похорон, они неожиданно разругались, не разделив общего мнения по поводу дальнейшего будущего, и внезапно разошлись по разным дорогам, какое-то время совсем потеряв связь. Однажды Намджун лет через пять неожиданно позвонил брату, попросив забрать его пьяного из какого-то захолустья, и Хосок, волнующийся за состояние родного человека, все последующие разы неизменно приезжал к нему, срываясь иногда с работы или пренебрегая собственным отдыхом. С тех пор всё, что стало их связывать, — пьяные звонки посреди ночи и извинения поутру, а после месячные игнорирования. И вот сейчас Хосок наблюдал последствия того, что он не доглядел однажды за братом, не помирился с ним вовремя, и его сердце разрывалось при безнадёжном виде пьяного беспомощного тела. Бездна таки его настигла. — Успешный музыкант, чей-то кумир, а пьёшь как не в себя, — качал Хосок головой и уже просто озвучивал свои мысли вслух. — Ты заглушаешь боль себе, но делаешь больно мне и Чимину. Ты уже заснул, не слышишь меня, тебе хорошо, а я теперь не смогу уснуть всю ночь, думая, что ненавижу тебя, думая, что люблю тебя и хочу спасти. Но ты же меня совсем не слушаешь, ты меня по-прежнему отталкиваешь, хотя вроде и тридцать давно стукнуло, но мозгов на целых пять лет. Почему же Чимин ничего не знает? Ты же ему не рассказывал, да? Конечно, не рассказывал. Перед ним тебе будет стыдно, но не перед родным братом, который забирает тебя к себе вот так вот посреди ночи и читает в пустоту какие-то морали. Хосок медленно поднялся с кресла, небрежно накинул на спящего Намджуна плед и, глядя на него, проговорил: — Я не хочу больше этого делать. Намджун, я тоже невероятно устал. В один момент, если ты так и не захочешь помочь мне и согласиться на лечение, помочь себе тем самым, то я сдамся. Я не всесилен, к сожалению. Спокойной ночи, брат. И он ушёл, потирая уставшие за день глаза. Если бы все слёзы уже не вытекли из него из-за трагедии в семье тринадцать лет назад, то он заплакал бы сейчас снова.

***

В сеть просочились слухи от журналистов, что Ким Намджун, также известный как RM, страдал от алкоголизма. С этого момента его карьера начала скатываться вниз. Всю последующую неделю после того, как Хосок забрал его из бара, он продолжал пить. Его съедала изнутри боль в редкие минуты, когда сознание сохраняло трезвость, но все чувства испарялись, стоило ему выпить стакан с коньяком, ставшим ему практически и завтраком, и обедом, и ужином. Намджуну было хорошо, потому что благодаря алкоголю его больше ничто не тяготило: жизнь казалась хорошей, прошлое было не вспомнить, музыкальная индустрия как-то особо и не волновала более, а о собственной карьере он даже не вспоминал, — всё это исчезало после первого глотка. Пока спирт обжигал горло и затуманивал взгляд, ему становилось как никогда хорошо. И он не видел в этом ничего плохого. О том, что происходило в Интернете, он не интересовался; компания потеряла часть акций, все последние звонки в телефоне были от его менеджера, а головная боль сопровождала его всю неделю из-за каждодневных гневных тирад. Менеджер сначала спрашивал спокойно, что случилось, почему начал пить, потом сказал что-то делать, так как СМИ не оставят этот скандал так просто — их рейтинги всегда взлетали благодаря такому, — и в конце концов начал умолять отправиться на реабилитацию ради себя, ради компании и карьеры, иногда переходя на повышенные тона голоса, но Намджун его не винил и понимал: работы отныне у его менеджера невпроворот, чтобы смочь хоть немного сгладить сложившуюся ситуацию. Однако прекращать пить Намджун вопреки всему даже не думал. Чимин вернулся вчера, но ещё был в пути и должен был приехать только к обеду, а то и позже, однако Намджун не стал его дожидаться и ушёл в бар, чтобы залить желудок нужной порцией алкоголя; с собой он взял лишь пару купюр и мобильный, правда, с отключённым звуком, потому что слушать разрывающие телефон звонки от менеджера он немного устал. Было только семь часов вечера, третий стакан с виски стоял полупустой, когда в голове не осталось ни единой мысли и все невзгоды уже ушли куда-то в пустоту, пообещав не вернуться. Намджун понимал только, что очень устал, и больше всего хотел сейчас лечь спать. Он потянулся за телефоном и снова набрал один единственный номер, который помнил. — Алло? — сказал он вяло, когда гудки прошли и наступила тишина. — Прости, Намджун, — ответили ему тут же усталым, но твёрдым голосом. — Но не в этот раз. У меня работы по горло — нет времени, чтобы забирать тебя пьяного откуда бы то ни было. Пока. И снова пошли гудки. Намджун смотрел долго на потухший дисплей телефона, но в итоге лишь пожал плечами, отложив его в сторону. Он опустил голову на столешницу и прикрыл слипающиеся глаза, ни о чём не думая и не волнуясь. — Да? — Привет, Чимин-и. Чимин улыбнулся, услышав знакомый голос, когда принял вызов от неизвестного номера; на секунду ему стало совестно, что он не подумал до этого записать номер брата своего возлюбленного в список контактов. Он расслабился и принялся спокойно наблюдать за пролетающими знакомыми пейзажами в окне, пока его везли наконец-то домой. За долгие три месяца тура, который ещё, правда, не закончился, Чимин очень соскучился по дому, а ещё больше соскучился по Намджуну; всё, чего он сейчас желал, — увидеть его, обнять, вдохнуть его запах и, конечно же, поцеловать и не один раз. Он грезил всё время, пока был вдали от дома, о том, чтобы по возвращению провести как-то целый день, не выпуская ни на мгновение любимое тело из рук. И осталось всего лишь полчаса — и он перешагнёт порог родной обители, увидит родное лицо, встречающее его с долгой дороги, почувствует себя самым счастливым человеком на свете, а потом у них будет вечность, чтобы провести её только вдвоём. Чимин буквально пищал от этих мыслей, не в силах сдерживать эмоции. Он правда очень-очень соскучился по Намджуну. — Привет, Хосок-а, — ответил Чимин с улыбкой. — Я только еду домой, так что Намджуна пока не видел, а звонил ему последний раз утром. Ты что-то хотел от него? — Понимаешь, Чимин, — его голос звучал странно, и Чимин чуть насторожился, не понимая сходу, как к этому отнестись. — Мне неловко об этом говорить, потому что Намджун точно ничего тебе не рассказывал, но… Я должен, к сожалению. Я хочу попросить тебя кое-что сделать. Внимательно слушая то, что говорил ему Хосок, Чиминово сердце с каждым словом пропускало удары всё болезненнее, быстро распространяя по всему телу тревогу. Ему страшно было думать, что могло случиться что-то, о чём он ещё не знал и к чему не был готов. — Эм, да, конечно, — ответил Чимин спустя несколько секунд неловкого молчания. — Что случилось? Хосок тяжко, устало вздохнул. — Мне очень жаль, — начал он виноватым, болезненным тоном. У Чимина спёрло дыхание. — Мне очень жаль, Чимин, потому это также моя вина, что я не уследил, — он снова тяжело вздохнул. — Мне стыдно тебе об этом говорить, но пока тебя не было, Намджун пил. Сейчас он в баре, наверняка, напившийся до такого состояния, что уже мало что соображает, потому он позвонил мне, чтобы я его забрал. Но у меня работа, я не могу сорваться просто так с неё. Поэтому я прошу тебя забрать его. Прости, пожалуйста, я понимаю, это ужасно — такое слышать… У Чимина просто не находилось слов, чтобы что-то ответить. Намджун пил? Пока его не было все эти три месяца? Напивался до такого состояния, что еле держался на ногах и начинал нести чушь? Чимин начал судорожно вспоминать, что такого могло произойти, чтобы он снова приложился к бутылке. Каждый день они переписывались друг с другом, реже звонили, так как график Чимина и постоянные переезды из страны в страну не оставляли много свободного времени, чтобы и отдохнуть в полной тишине, и пообщаться подольше с любимым. Но между ними всё было хорошо: Чимин всегда спрашивал, как у него дела, как прошёл день, и Намджун всегда ему отвечал. Никаких происшествий, никаких ссор — со стороны Чимина всё было прекрасно, и он лишь ждал перерыва, когда сможет приехать домой и увидеться с Намджуном. — Он, — Чимин сглотнул, ему вдруг стало тяжело говорить. — Он каждый день так напивался, пока меня не было? — Нет, нет, — поспешно ответил Хосок. — В июне всего два раза, в июле каждую неделю по разу, в августе также, а последние две недели он напивается так почти каждый день. Чимин, я не могу сказать тебе, что с ним произошло, почему он начал так пить. Он должен сам рассказать тебе, иначе это проблема не решится. Прошу, не бросай его, он как никогда нуждается сейчас в тебе. Я хочу надеяться, что ты, поговорив с ним, сможешь вразумить его, — Хосок перевёл дыхание и добавил в конце тихо, но в его голосе чувствовалась сильная вина. — Прости, ты так молод, а я уже заставляю тебя идти вразумить взрослого мужика, потерявшего голову, но, если меня он слушать не хочет, то он должен послушать тебя, потому что ты очень ему дорог… — Хосок, извини, — прервал его Чимин, чуть повысив голос. На том конце тут же замолчали. — Я понимаю. Я ни за что не брошу его, не волнуйся. Просто скажи, пожалуйста, где он, чтобы я поехал сейчас его забирать. Хосок назвал ему адрес бара, где они с Намджуном познакомились, и Чимин с трудом сглотнул мокрый ком в горле. Ему ещё рано было плакать: сначала он должен был поехать к Намджуну, забрать его и поговорить с ним, выяснить, что случилось, пока его не было рядом все эти недели. Узнать, что Намджун от него утаил. От последней мысли Чиминово сердце заболело ещё сильнее. Он попросил водителя отвезти его по другому адресу и тревожно сжал телефон в руках. — …Намджун? Мягкий, льющийся словно мёд голос прорвался сквозь шумовые помехи в Намджуновой голове. Он чуть дёрнулся, однако глаза всё ещё не открыл, решив, что ему это могло снится. — Намджун, как же так, — голос был тихий, полный нескрываемой боли. — Намджун, пожалуйста, проснись, я не смогу отнести тебя до машины. Намджун нахмурился: почему этот прекрасный голос дрожал и звучал так, будто его обладатель на грани слёз? Ему это не нравилось. Он хотел, чтобы этот голос спел ему колыбельную, сказал, что любит, и заставил раствориться в приятных мурашках перед тем, как провалиться в глубокий сон. Но его настойчиво потрясли за плечо, зарывшись другой рукой в волосы на голове. Он приоткрыл глаза и увидел лицо Чимина. У него были всё те же пухлые мягкие губы, очаровательные щёки, маленький нос, но почему-то покрасневшие воспалённые глаза, а под веками, ему показалось, скопилось слишком много влаги. Он выглядел отчего-то очень расстроенным. — Привет, любимый, — промямлил Намджун, смотря на него. — Очень рад тебя видеть. Как дела? У меня всё хорошо. Когда глаза начали слипаться настолько сильно, что он больше не мог держать их открытыми, то перед тем, как снова провалиться в беспамятство, он увидел покатившуюся по чужой щеке слезу. И очнулся Намджун окончательно уже лежащим на диване в чьём-то доме. Оглядевшись чуть протрезвевшим взглядом, он узнал свою гостиную, а потом узнал лицо Чимина, который сидел рядом с ним. Он смотрел на него всё ещё красными, полными боли глазами. — Как ты меня дотащил до дома? Этот вопрос был первым, который пришёл Намджуну в голову, потому он не задумавшись тут же озвучил его. — Я приехал на такси и попросил водителя за дополнительную плату помочь мне с тобой, — Чиминов голос звучал хрипло и тихо. Он опустил сначала взгляд, но потом вновь поднял его на лежащего перед ним мужчину и заговорил, чуть подрагивая. — Что случилось, Намджун? — Ничего. Всё хорошо. Намджун выглядел абсолютно невозмутимо, и Чимин сжал кулаки, не сводя с него взгляда. — Как ты можешь говорить, что всё хорошо? Почему? — тихим, срывающимся голос заговорил он. — Намджун, мы с тобой вместе уже полтора года, и ты пил, только когда мы познакомились; за всё то время, что мы после провели вместе, ты даже не смотрел в сторону алкоголя. Что случилось? Почему мне звонит твой брат в один момент и говорит забрать тебя пьяного из бара, потому что у него работа и он не может это сделать? Мы же с тобой общались, пока я был в туре, ты мне отвечал, я тебе писал как можно чаще, и вот, что я вижу, когда возвращаюсь домой? Тебя, пьяного в хлам, в баре, а дома склад бутылок и полный беспорядок? Это из-за меня? Всё из-за меня? Чими плакал, пока продолжал говорить всё то, что приходило ему в этот момент в голову, что обрушилось на него буквально пару часов назад и заставило его колени в миг подкоситься. Чимин плакал, глядя на Намджуна и сжимая отчаянно его руку в свои маленьких, вспотевших ладошках. — Я люблю тебя, ты же знаешь? Скажи, пожалуйста, почему ты начал пить? И после этих слов разрыдаться захотелось уже Намджуну. Пока он слушал то, что говорил без остановки Чимин, действие алкоголя успело успокоиться и отпустить его, потому что в этот раз он не успел допиться до критической точки — его начало клонить в сон буквально сразу же после первого глотка в баре. И сейчас он в полной мере ощущал чужое отчаяние, видел горе в родных глазах, и самое ужасное — это было всё из-за него. Из-за него Чимин сейчас сидел и плакал. Из-за него он не оказался в тёплом доме и тёплых объятиях любимого, который должен был его встретить и наверстать время, что они не могли видеться друг с другом, — он вынужден был провести свой первый день отдыха в волнении, разочаровании и боли. И всё только из-за него. — Господи, малыш, я… Прости меня, — бессвязно начал Намджун. — Пожалуйста, прости меня. Он сел и тут же обнял Чимина, прижав его голову к своей шеей. Чимин обхватил его руками в ответ; его слёзы капали на чужую кожу и, скатываясь вниз, впитывались в футболку. — Это ни в коем случае не твоя вина, — шептал Намджун в его мягкие волосы и гладил по спине. — Никогда не будет твоей виной, потому что я не заслуживаю твоих слёз. Я ничтожество, полный бездарь. Прошу, мне так жаль… — Я люблю тебя и не хочу злиться, — глухо ответил Чимин. — Я хочу узнать, что случилось и помочь тебе. Расскажи мне, пожалуйста. Намджун понимал, насколько абсурдна и ужасна причина, по которой он приложился к бутылке. Сначала он думал, что главный мотив — потерявшая своё истинное предназначение музыка, которая являлась его смыслом жизни, потому-то он так болезненно отреагировал на факт, что искренность никому больше не нужна, что всем нужны только деньги. Но сейчас, именно в этот момент, он понял, что начал пить в первую очередь из-за Чимина. И ведь почему? Его любимый счастлив, его любимый строит прекрасную карьеру. И Намджун так расстроился потому, что у него отобрали гитару и сказали петь под попсовые песни с не имеющим смыслом текстом? Да, это до сих пор ужасно, что продюсер подавил в нём свободу творчества, но если Чимин никогда об этом не упоминал и не жаловался, то, возможно, Намджун всё себе выдумал? Внезапно он почувствовал себя обузой. Он понял, что не хотел почему-то, чтобы Чимин развивался как артист, хотя он сам и привёл его в эту индустрию, сам отчаянно желал и делал всё возможное, чтобы тот засиял на сцене. Намджун запутался в себе и чувствовал себя действительно ничтожеством, потому что слишком зациклился на собственном придуманном горе, когда нужно было думать о родном человеке. Чимин признался ему снова в любви сегодня, даже несмотря на то, что Намджун его любви изначально не заслуживал. А после месяцев отвратительного пьянства тем более. — Понимаешь, старые раны заболели, вот и решил их заглушить, — решился соврать он, так как не знал, как объяснить реальную ситуацию; ему нужно было время, чтобы самому всё обдумать и рассказать в итоге, что тревожило. Вскоре Чимин перестал дрожать в его руках. — Ты же знаешь, что мне сложно остановиться, стоит сделать глоток, другой… Я перестал себя контролировать. — Может, тогда нам стоит отправить тебя к врачу? — Не стоит, детка. Обещаю, что после этого момент ни за что не притронусь к алкоголю, потому что ты вернулся ко мне, а с тобой я хочу жить полноценной трезвой жизнью. — Правда? Обещаешь? Я буду следить за тобой. Чимин отстранился и, ласково улыбнувшись, стёр со своих щёк слёзы, а потом запустил пальцы в Намджуновы волосы на голове, массируя кожу. — Я люблю тебя, — прошептал Намджун, выглядя жалко и разбито. — Я не заслуживаю тебя и невероятно люблю. — Что ты, ты всё заслуживаешь. Я тоже очень тебя люблю. Не губи себя, прошу. Отдавшись ласковым касаниям, Намджун прикрыл глаза и снова прижался к тёплому родному телу. Ему было ужасно стыдно, и он понимал, что Чимин — это подарок, который был послан ему по ошибке, но от которого невозможно было отказаться; его сердце болело от мысли, что он посмел довести его до слёз, посмел думать в первую очередь о себе. Неужели он правда был настолько эгоистичным? Намджун закрыл глаза и мечтал забыть последние три месяца, которые он безнадёжно пропил. Позже они пошли вместе в кровать и проснулись только поздним утром. Открыв глаза, Намджун впервые за некоторое время ощутил, что выспался: несмотря на то, что болела ноющей болью голова, что пронзило практически непреодолимой слабостью ноги и руки, он чувствовал себя вопреки всему очень хорошо. И мирно сопящая рядом голова с растрёпанными чёрными волосами была единственной, на самом деле, причиной этого. Улыбка расплылась по Намджуновым губам, но он решил не спешить с планом на это утро, который за чуть больше, чем минуту, уже чётко был составлен в его голове, и для начала потянулся к тумбочке, найдя там пластинку обезболивающих таблеток и спешно приняв одну, запив водой; вскоре все неприятные ощущения должны будут его покинуть. Слева раздалось копошение. — Намджун? — окликнул очаровательный сонный голос. Намджун повернулся тут же и увидел опухшее Чиминово лицо: нахмуренные брови, след от подушки на пухлой щеке, сухие губы, которые вскоре увлажнились, потому что Чимин провёл по ним языком, и маленький кнопочный нос, которым он по-прежнему сопел. Он моргнул несколько раз, чтобы убрать накопившуюся влагу, и подвинулся ближе, сонно смотря в глаза напротив. — Доброе утро, малыш, — прошептал Намджун, продолжив разглядывать его лицо. — Доброе, — Чимин улыбнулся. — Как спалось? — С тобой я всегда чувствую себя лучше, чем любой человек в этом мире. Чимин недовольно замычал, снова нахмурив брови. — Смущаешь меня с самого утра, засранец… Совсем совести не осталось? — Совсем. Дрожь пронзила его тело, когда Намджун неожиданно перетянул его на себя, а его губы оказались на нежной коже шеи, прихватив её и мягко сжав. Чимин схватился за его плечо, зажмурившись. Он хотел что-то сказать, возможно, возразить, возможно, ещё что-то, но всё, что он сделал, это сначала сглотнул. И вздрогнул во второй раз, когда по кадыку прошёлся чужой горячий язык. Намджун уложил его полностью на себе, прижавшись максимально тесно, и продолжил осыпать любимую шею поцелуями. Чимин упёрся руками в матрас и, уже не помня, что хотел что-то сказать, просто подставлялся под такие приятные, уже почти забытые ласки. Его дыхание потяжелело. — Как тебе идея утреннего секса, а? — горячий шёпот Намджуна обжёг подбородок. Сместившись чуть назад и посмотрев на его лицо, Чимин увидел игривую улыбку, светящиеся глаза и мелкие морщинки, скопившиеся на коже лба. Чимин смотрел на него, чувствуя, как что-то больно сдавило его сердце; он любил его так, как никого ещё в своей жизни. Любил и хотел быть любимым им вечность. — Отличная идея. И потянулся за смазкой, спрятанной в прикроватной тумбочке. От лишней одежды они избавились очень быстро, так как ложились спать лишь в одном нижнем белье. Чимин устроился удобно на Намджуновых бёдрах, влекомый его же руками и просьбами занять сегодня верхнюю позицию, и, не захотев продлевать ласки, смазал пальцы, разогрел холодный лубрикант и решительно завёл руку за спину. Чимин дышал глубоко и шумно, пока один за другим добавлял пальцы, осторожно себя растягивая; он был слишком тугим после почти пяти месяцев отсутствия у них секса с проникновением, потому старался не спешить и делать всё плавно, чтобы ненароком не навредить себе. Когда Чимин в одну из своих остановок, чтобы передохнуть и привыкнуть к сильным, почти болезненными растягивающим ощущениям, вновь замер, то продолжить растяжку напросился Намджун. Чимин просто не мог ему отказать. — Только, пожалуйста, не спеши и будь осторожен. Мы слишком давно таким не занимались… — Конечно, не бойся. Разве я когда-то был неаккуратен с тобой? Его пальцы, легко скользнувшие в хорошо смазанный проход, заставили крупную дрожь пройтись по Чиминовому телу. Намджун вставил сразу три и умело начал вертеть ими внутри, разводя в разные стороны, мягко оглаживая пульсирующие стенки, а потом он также быстро нашёл простату и надавил на неё. Чимин задрожал снова и еле-еле слышно простонал, пытаясь усилить удовольствие ласками своего члена. Намджун улыбался, глядя, как с Чиминового виска капал пот, как он чуть выгибался в пояснице, неловко помогая пальцам достать до более глубокой точки, как блестели его глаза и мокрые волосы в свете ярких утренних лучей. Чимин выглядел не как нечто божественное, встречающееся в каждом бульварном романчике, а как просто кто-то, от любой части тела которого — являющейся его достатком или недостатком — невозможно было оторвать взгляда. И, наверное, это было потому, что Намджун любил его до остановки сердца. Когда Чимин устал от растяжки, то мягко обхватил Намджуново запястье, остановив все его движения. Он хотел, чтобы тот сразу же вытащил пальцы, но Намджун с хитрой улыбкой успел ощутимо нажать на простату ещё раз, выбив удивлённый стон из Чимина, и только после этого убрал руку. Чимин недовольно надул губы, хлопнул веселящегося под ним любимого по груди, чтобы знал, что так делать больше нельзя, и вновь схватил смазку. Он осторожно смазал Намджунов член, немного подразнив большим пальцем головку, — Намджун шумно выдохнул и дёрнулся от ласки, а Чимин улыбнулся, довольный маленькой местью. Приподнявшись, он принялся осторожно насаживаться, медленно пропуская в себя горячую пульсирующую плоть. Было трудно расслабиться, так как давление члена на стенки кишечника даже после растяжки было сильным, потому Чимин закусил губу и очень медленно опускался, останавливаясь для передышки и того, чтобы было чуть больше времени привыкнуть. Он правда очень отвык от их секса, но это не означало, что даже сильное чувство дискомфорта сняло бы его возбуждение. Чимин, ёрзающий по чужим бёдрам взад-вперёд, когда вся чужая длина наконец поместилась в нём, искренне наслаждался процессом — и физически, и морально. — Мне очень хорошо, Джун-и, — прошептал он с закрытыми глазами, протянув руки вперёд и тут же встретив чужие горячие ладони, что быстро сплели их пальцы и крепко сжали. — Я рад, малыш, — Намджун потянул его мягко на себя, приподнимаясь и садясь на кровати. — Ты не представляешь, насколько хорошо мне. Не против, если я начну двигаться? Ты уже привык? Намджун положил чужие руки себе на плечи, а Чимин, приоткрывший глаза и обнявший его шею, кивнул. Двинув бёдрами вверх в первый раз, Намджун ещё раз насладился лицом перед собой, как его брови сильно нахмурились, губы поджались, нос на секунду мило сморщился, и потом на следующем толчке Намджун прижался своими губами к чужим. — От тебя несёт перегаром, — причмокнув, сказал Чимин. Он улыбнулся и отклонился назад, показательно увеличив между ними дистанцию. — Знаешь, от тебя тоже не свежестью веет, — Намджун возмущённо притянул парня обратно к себе, слушая его хихиканье. — Я помню, что кидал в свою тумбочку мятные конфеты. Достанешь? Намджун кивнул и потянулся к Чиминовой стороне кровати, открывая ящик тумбочки и доставая оттуда две мятные конфеты. Избавившись от обёртки, он один леденец закинул сразу себе в рот, а другой сжал губами и приблизился к чужому лицу. Чимин хихикнул и быстро забрал свою конфету, не дав Намджуну себя поцеловать, как изначально, очевидно, тот планировал. Но потом, увидев его печально опущенные уголки губ и преувеличенное горе на лице, заулыбался и нежно поцеловал, вдыхая сладкий запах мяты. Чимин помогал ему в движении, перенеся весь центр тяжести на колени, продолжал также мягко и почти неощутимо обнимать за шею, прижимался как можно ближе к Намджуновому тёплому, влажному телу, и совсем ни о чём не думал. Он наслаждался их близостью, слушал своё, смешанное с ещё одним, громкое дыхание и вдыхал каждый раз запах секса, который даже с открытыми настежь окнами в сегодняшнюю безветренную погоду вряд ли выветрится скоро. Чимин целовал его горячие губы, которые были влажные только из-за стекающего по лицу пота, потому что они совсем не хотели сейчас делать поцелуй мокрым; Намджун сначала двумя руками сжимал Чиминовы ягодицы, массируя пальцами их упругую плоть и раздвигая в стороны для лучшего проникновения, но потом одну руку он переместил на чужой член, желая усилить удовольствие и продержать некоторое время их двоих на грани оргазма, чтобы вдоволь насладиться сексом. Стоны были для них редкостью: выражать степень своего наслаждения было достаточно лишь напряжённостью мышц во всём теле, потом на коже и полной отдаче любым действиям во время секса, но Намджун, по правде говоря, очень любил срывать с Чимина порой тихие, жалобные стоны, чтобы от его мелодичного голоса мурашки пробежались по коже и подняли каждый волосок. И вот сейчас, решив воспользоваться шансом, Намджун переместил ладонь с ягодицы на поясницу, нащупал знакомую одному ему точку и начал её мягко массировать. Чимин тут же на это отозвался — дрожь прошлась вверх по его спине, вызванная стимулированием эрогенной зоны, а сам он не удержал стона, подарив его Намджуну у самого уха. Намджун довольно улыбнулся и, заметив, что Чиминовы глаза слипались, а тело с каждым движением слабело всё сильнее, не выдерживая скопившегося напряжения, ускорился и вскоре довёл их двоих до оргазма, прокатившегося сладкой волной от низа живота до пульсирующей жилки на виске. Намджун откинулся устало на спину, утянув за собой Чимина, и на секунду прикрыл глаза. А когда снова их распахнул, то не сдержал улыбки. Обмякший, расслабленный, доверчиво обнажённый Чимин в его руках был для него самым дорогим и любимым сокровищем. Поэтому он, не думая, не сомневаясь ни на долю секунды, сказал громко: — Ты выйдешь за меня? — Прости?.. — Чимин лениво приподнялся и с вопросом глянул на Намджуна, всё ещё разбитый после изнуряющего секса и яркого оргазма. — Ты что..? — Я хочу, чтобы мы поженились, — твёрдо повторил Намджун, сжав его сильнее в своих объятиях. — Я люблю тебя и хочу узаконить наши отношения. Хочу, чтобы ты звал меня мужем. Нежная улыбка украсила Чиминово лицо, а с пухлых, самых красивых губ на свете слетело то, что вознесло Намджуна к небесам: — Я согласен. Намджун потянулся спешно к тумбочке, достал гитарную струну и, быстро скрутив её во что-то наподобие кольца, со всей осторожностью одел на чужой безымянный палец левой руки. Чимин с интересом рассматривал украшение и хихикал. — Прости, кольцо купить ещё не успел, — сказал Намджун, ни капли не выглядя виноватым. Лишь счастливым до невозможности. — Что ж, выкрутился ты очень профессионально. И они закрепили свои слова поцелуем.

***

Договориться о том, чтобы их расписали в тот же день в ближайшем ЗАГСе не составило, на самом деле, никакого труда: за нужную сумму их согласились поженить без какого-либо промедления. — Пак Чимин, согласен ли ты стать моим мужем и быть со мной и в горе, и в радости? — с улыбкой спросил Намджун, когда они вдвоём склонились, чтобы поставить подписи на документах, официально регистрирующих их брак. Яркая, влюблённая улыбка расцвела в ответ на Чиминовых губах, а в его сияющих глазах Намджун видел только любовь и счастье, делающие его ещё прекраснее, чем он есть на самом деле. Его маленькая ладошка накрыла другую большую, и Чимин выдохнул мягко: — Да, согласен.

***

Через два месяца после того, как Намджун с Чимином расписались, стали известны номинанты на предстоящую премию «Грэмми», которая пройдёт в феврале следующего года. И Пак Чимин оказался среди номинированных на награду «Лучший новый артист». Новость, безусловно, всех ошеломила. Поздравления сыпались со всех боков, виновник торжества какое-то время мог лишь глотать судорожно воздух, не понимая, что это действительно правда, потому что виделось изначально таким запредельным и неосуществимым. Он никогда не считал себя гениальным певцом, однако судьба его всё-таки за что-то решила вознаградить. Чимин был настолько счастлив, что почти расплакался, но чтобы выплеснуть свои эмоции он предпочёл не слёзы, а объятия любимого мужа. Намджун успокаивал его, хвалил и улыбался. Когда он видел счастье на его лице, то априори не мог не испытывать его тоже. Быть законными супругами — это ново, немного волнительно, но определённо то, что укрепило их связь между собой сильнее. Ответственность, которую несёт за собой брак, понимали оба, потому недомолвок стало меньше, а доверия — гораздо больше. И Надмжун, и Чимин желали сделать счастливыми не себя в первую очередь, а друг друга, и в этом был залог успеха их отношений. Пускай и одну особенно важную проблему, возникшую ещё два месяца назад между ними, они всё ещё не обсуждали. Намджун снова отказался от алкоголя после их росписи в ЗАГСе; это произошло, очевидно, не сразу, потому что он слишком стал налегать на спиртное за последние две недели, однако он правда трудился над этим и всячески сдерживался, в чём ему помогал как мог Чимин. Вопрос о реабилитации витал между ними какое-то время, но Намджун в конце концов отказался от неё, поэтому Чимин решил не давить на него дальше, доверившись мужу. Он понимал, что ему как раз-таки в этой сложной ситуации и стоило настоять на своём, но решил, что лучше будет это делать постепенно, чтобы Намджун сам к этому пришёл. На пока результат Чимина радовал: Намджун всё ещё выпивал по триста грамм утром и вечером, однако на этом действительно ограничивался и не притрагивался к бутылке больше положенного, с каждым последующим разом всё уменьшая дозу алкоголя в день. Уезжая в последних числах сентября, чтобы завершить тур, Чимину было боязно оставлять его одного. Намджун клятвенно пообещал не срываться и спокойно дождаться его возвращения, также заверив, что ему сейчас лучше обратить всё внимание на свою значительно испортившуюся репутацию среди людей, а не на выпивку. Чимин поверил ему на слово, взял обещание отписываться каждый день и с неспокойным сердцем уехал. По возвращению в конце октября, к его приятному удивлению, в их с Намджуном доме больше не было ни единой бутылки с алкоголем. Чимин гордился своим мужем. Так, до середины декабря они осваивали супружескую жизнь, которая невероятно нравилась обоим; они были счастливы и ни в чём более не нуждались. А потом, в один декабрьский вечер, опубликовали список номинантов на премию «Грэмми». Чимин, по настоянию своего продюсера, был вынужден оставшиеся два месяцы до премии репетировать и только репетировать, чтобы отлично выступить, суметь ответить на любые вопросы журналистов, получить благодаря «Грэмми» больше огласки своему имени и даже, возможно, выиграть свою первую награду. Чимин, конечно же, в свою возможную победу не верил и не надеялся, радуясь тому, что у него уже имелось, но послушно готовился и изнурял себя в репетиционном зале, желая преподнести себя фанатам в лучшем свете. С Намджуном они начали видеться снова редко, даже будучи в одной стране, штате и городе: Чимину не позволяли и лишней минуты для отдыха. Он всё время работал, работал и ещё раз работал. А Намджун наблюдал за ним и чувствовал, как заныло снова сердце от непонятного сдавливающего чувства. Церемония должна была начаться через два часа. Чимин сидел в гримёрке, всё ещё не переодетый и не накрашенный, играл в телефоне и иногда общался с персоналом, постоянно бегающим туда-сюда вокруг него. Он пока ещё не сказать, что нервничал, однако подступающее волнение периодически давало о себе знать, стоило ему мельком глянуть на часы. Переодеваться в костюм ему скажут где-то через час, так что, отвлекая себя играми, Чимину оставалось лишь ждать своего звёздного часа. Он всё ещё не верил своему успеху. Казалось, что только вчера он был тем простым барным певцом в старом белом костюме и подаренной отцом чёрной бабочке на шее — он не выкинул её только потому, что к моменту, когда она ему пригодилась, ненависть к отцу утратила свою силу и осталась где-то в прошлом, тем, что его более не должно касаться, — поэтому дополнить образ подобным аксессуаром Чимин посчитал хорошим решением. И, честно говоря, вспоминая о днях, когда он пел чужие песни под тусклым светом софитов, его грудь неизменно затапливало теплом. В последние дни своих выступлений в баре он уже не ощущал прежнего удовольствия, так как основной задачей тогда стало заработать денег, а на наслаждение от хобби просто не оставалось сил. Но когда он только пришёл туда и впервые выступил, то запомнил этот момент как самый значимый и волнующий в своей жизни: он почувствовал, что сцена — это его призвание. Чимин приходил в тот бар каждые среду и пятницу, сначала выступая из собственного желания и позволения владельца бара, а потом однажды бармен над ним сжалился, начав платить небольшие деньги: он посчитал правильным поступить так потому, что люди полюбили живую музыку в его заведении и начали чаще заглядывать сюда, когда по расписанию Чимин выступал, а также бармен знал, что он бедный подросток, ищущий заработок. Чимин не жалел ни об одном дне, проведённом в баре: там он мог открыть свою душу незнакомым людям и услышать овации, дарующие ему самые приятные чувства. А ещё там он встретил Намджуна. — Хей, Чимин! — Чимин вздрогнул, когда рядом с ним прозвучал голос, окликнувший его по имени. — Как настрой? Парень, являющийся его стилистом, добродушно улыбнулся и решил, судя по всему, перекинуться с артистом парой слов, пока их обоих не поглотит работа. Чимин улыбнулся ему в ответ, потому что парень хороший, и абсолютно не был против поддержать разговор. — Пока непонятно, — честно признался он. — До сих пор кажется, что я сплю, хотя вот уже через два часа буду выступать на сцене «Грэмми». Но скоро точно начну нервничать. — Не без этого, — стилист понимающе кивнул. — Ты молодец, я думаю, что ты всего заслужил. — Спасибо, — Чимин смущённо поджал плечи. — Когда мне переодеваться? — Через час где-то, возможно раньше. Сначала оденем тебя для красной дорожки, а потом уже и для выступления. Каким номером ты выступаешь, напомни? — Десятым. — Значит, увидимся скоро после дорожки. Пойду пока дальше возиться с подготовкой. Не переживай сильно и удачи! — Спасибо. И стилист вышел из гримёрки, аккуратно закрыв за собой дверь. Чимин глянул на время на телефоне и, убедившись, что в запасе ещё достаточно, откинулся головой на спинку кресла и прикрыл глаза. Он думал о своей семье, о маме, о муже, с которым они ещё даже не обговорили медовый месяц, и почувствовал, как тоска наполнила его мысли. Иногда ему казалось, что он сделал неправильный выбор, решившись ступить на большую сцену. То, что ему позволили воплотить свою сокровенную мечту в жизнь, безусловно, невообразимо, и он благодарен Намджуну, который пожелал открыть его талант миру и потому в нужное время настоял на своём, не принимая отказов; он действительно счастлив работать в той сфере, где нашёл однажды своё призвание, но, зайдя так далеко, сомнения начали одолевать его всё чаще. Действительно ли карьера певца — это то, чего Чимин хотел? Действительно ли это принесёт ему то самое счастье, за которое борется всю свою жизнь каждый человек? Стихами на страницах его блокнота, оставшегося в их с Намджуном доме, он никогда по-настоящему не горел желанием поделиться, так как не верил, что его талант может помочь ему в жизни. Тот раз, про который он рассказал Намджуну, когда проходил прослушивание в агентство и был не принят, услышав критику слабого на тот момент вокала, игры на гитаре и, что самое обидное, внешности, повлиял тому, что Чимин решительно поменял отношение к своей одарённости. Он посчитал трепетную любовь к музыке лишь обычным хобби, перестав видеть в себе возможного певца и артиста; и, по правде говоря, он никогда и не горел по-настоящему музыкой, в отличие от Намджуна, — тот дорогу себе буквально прогрызал, потому что жаждал, чтобы его мысли были услышаны. Чимин же был совсем не таким. Когда продюсер похвалил песни, что они записали с Намджуном в первые недели знакомства, но не принял их для дебютного альбома, то Чимин не возразил. Продюсер чётко объяснил свою точку зрения и был весьма убедителен, когда говорил, почему лучше пока повременить с собственными желаниями и выпустить песни в популярном на данный момент жанре, — его основной задачей было сделать Чимина звездой. Чимин принял такую точку зрения и согласился променять гитару на электронную музыку, а также пробудить в себе ещё детскую страсть к танцам; оказалось, его движения даже спустя столько лет были очень неплохи, потому продюсер сразу же отправил его в зал учить современные танцы. Зрелищные, мощные выступления — вот чего желал нынешний потребитель, и они должны были удовлетворить его на все сто процентов. Только сейчас, когда закончился первый мировой тур, дебют состоялся аж десять месяцев назад, а сегодня первое выступление на «Грэмми», Чимину показалось неправильным решением отказаться от своей музыки и согласиться на популярную, подстроенную исключительно под слушателей, а не под его интересы. Он полностью понимал, почему продюсер так сделал, и не жалел, однако свой второй альбом он хотел бы выпустить уже с песнями собственного сочинения, под аккомпанемент любимой гитары. Он хотел бы раскрыть фанатам свою душу, чтобы они прониклись каждым его словом и чтобы по их коже шли мурашки, пока он бы пел. Намджун твердил ему про искренность с самого начала, и Чимин впервые начал понимать, почему его муж был так одержим этим, стоило ему самому оказаться в сердце мира шоу-бизнеса. Чимин хотел быть искренним и независимым артистом, потому что тоже хотел рассказывать свои истории и делиться своими чувствами. Да, следование трендам — это правильно и разумно, однако это не должно отобрать у него его душу, его собственный стиль; Чимин хотел оставаться самим собой до самого конца. Глядя на фотографию Намджуна на заставке его телефона, Чимин улыбался. Он, по правде говоря, всё ещё опасался, что Намджун без него мог снова сорваться, однако он старался об этом не думать и верить мужу, потому что должен доверять ему. Сейчас, рассматривая его улыбающееся лицо и воспроизводя в памяти его живым, Чимину хотелось бросить всё и побежать домой, чтобы посвятить себя их отношениям, закончить обучение в колледже на специальности менеджера, найти работу, забыть о карьере музыканта и больше ни о чём не волноваться; и одновременно с этим ему хотелось продолжить выступать и выпустить поскорее второй альбом, чтобы продолжить сиять на сцене, словно звезда. Чимин прикрыл глаза и потерянно нахмурился, запутавшись в своих ощущениях. Телефон неожиданно завибрировал в руках. Чимин вздрогнул и тут же глянул на дисплей, читая, от кого пришло сообщение. «Удачи, милый! Я буду смотреть и поддерживать тебя!» От маминых слов на глазах навернулись слёзы. Чимин улыбнулся, ответил сразу же, поблагодарив и написав в ответ, как любит маму, и почувствовал прилив энергии. Зная, что она будет смотреть, он точно обязан выступить идеально. Вскоре началась подготовка: Чимина одели, накрасили и сделали причёску, а потом он уже выходил с машины на красную дорожку, окружённый вспышками фотокамер и криками фанатов. Пройдя по ней, улыбнувшись каждой камере и дав интервью некоторым журналистам, Чимин в сопровождении своего менеджера прошёл в сам зал. Его глаза заблестели восторгом, когда он оглядел большое помещение, огромную сцену, а потом он представил себя там, маленького и ещё такого юного, и сердце его взволновано ускорилось. Чиминово место находилось в третьем ряду; он невероятно волновался, провожал взглядом проходящих мимо звёзд эстрады, неловко со всеми здороваясь, и, сидя почти неподвижно, ждал начала церемонии. Выступления других артистов были потрясающие — Чимин аплодировал с искренним восхищением каждому, но также с каждой пройденной минутой с ещё большим волнением ожидал своего выхода. И вот перед началом восьмого выступления менеджер увёл его наконец в гримёрку. — Всё будет отлично, Чимин, не переживай, — поддержал его стилист, ободряюще хлопнув по плечу и разгладив все складки на его и так идеальном сценическом костюме. Чимин улыбнулся в ответ. К чему он никогда не привыкнет — выступать перед публикой более, чем в тысячу зрителей, если считать только тех, кто сидел в зале, а не смотрел прямой эфир по телевизору и в Интернете. Он выступил буквально на одном дыхании, максимально выложившись в этот вечер. Слушая аплодисменты, пока он кланялся низко зрителям, Чимин еле глотал ртом воздух; он очень вымотался, но успел уйти за кулисы до того, как подкосились колени. В гримёрке ему оказали должную помощь и дали отдохнуть и придти в себя прежде, чем вернуться обратно в зал. К тринадцатому выступлению он вернулся в зал и, когда приближался час озвучивать победителей всех номинаций, волнение снова охватило Чимина с головой. Его номинация, будучи одной из самых главных, была поставлена традиционно к самому концу, потому всё то время, что приходилось ждать, он лишь автоматически хлопал всем объявленным до этого победителям. А потом, когда среди представляемых номинантов на следующую награду неожиданно появилось его лицо, Чимин неосознанно задержал дыхание. — Итак, награду «Лучший новый артист» получает… — ведущая продержала традиционную паузу, улыбаясь и сохраняя интригу до последний секунды, — …Пак Чимин — восходящая звезда этого года! Поздравляем! Люди повсюду в миг разразились овациями и поддерживающими криками. Чимин подскочил, услышав своё имя, и на деревянных ногах зашагал к сцене, нервно перебирая пальцами пуговицы на пиджаке. В ушах он слышал стук своего сердца поверх шума в зале, а в глазах постепенно мутнело. Встав у микрофона и проведя ладонью по своим глазам, он почувствовал на коже оставшуюся влагу. Наверняка, сейчас его заплаканное лицо крупным планом показывали по всем эфирам, но он не мог ничего поделать с эмоциями, обуявшими его в тот момент. Чимин слышал, как фанаты скандировали его имя, и продолжал плакать, еле собравшись с силами, чтобы заговорить. — Мне кажется, что я до сих пор сплю, — признался он, прижавшись губами к микрофону. — Это всё сон, это не может быть правдой… Я всего лишь парень, которому повезло, что его заметили, который определённо всего этого не заслуживает. Я не смогу сейчас произнести длинную речь, простите, — он всхлипнул и утёр мокрые щёки, продолжая слышать поддержку со стороны зала. — Я обязательно потом запишу отдельное видео, где смогу поделиться своими эмоциями, а пока позвольте мне поблагодарить мою семью, друзей, продюсера, который помог мне заполучить такую славу, весь персонал, который помогал мне выглядеть безупречно, моего дорогого друга Намджуна и, конечно же, моих фанатов, которые подарили мне возможность здесь оказаться. Я безумно вам благодарен и люблю вас, спасибо! — он уже хотел было закончить, но вспомнил за секунду самые важные слова благодарности, которые он не имел права не произнести. — И ещё отдельную благодарность хочу выразить своей маме, которая поверила в мои мечты и делала всё, чтобы я развивался. Я люблю тебя, мама! Чимин почти убежал со сцены, потому что слёзы всё никак не прекращались. Он чувствовал счастье, безграничное облегчение, когда смог наконец заплакать и выпустить всё скопившееся напряжение. Он держал свою первую «Грэмми» в руках, а его разум отказывался верить глазам и признавать, что это — реальность. Церемония закончилась на счастливой ноте, и, когда прямой эфир прекратился, за час зал уже полностью опустел: и фанаты, и артисты разъехались по домам, а работники принялись убирать помещение. Было одиннадцать часов вечера, Чимин переодевался в повседневную одежду, пока персонал уже собрал все свои вещи, и они должны были вот-вот выезжать, но Чимина в последнюю минуту снова окликнули. Он успел натянуть кепку на голову, повернулся и вопросительно уставился на приближающегося менеджера, который выглядел странно растерянно и взволнованно. Чимин нахмурил брови. — Чимин… — менеджер выдохнул его имя, встав напротив него, и в спешке заговорил. — Мне только что позвонили и сказали, что Намджун в больнице. Его забрала скорая два часа назад с алкогольной интоксикацией. У Чимина остановилось дыхание, пока он не вспомнил, как нужно дышать. Но его сердце остановилось в тот же момент, и он не знал, как заставить его биться снова.

***

Когда Намджуновы веки распахнулись от долгого сна, он увидел первым белый потолок над собой. Глаза были очень чувствительными, а в неизвестном ему месте оказалось неприятно ярко, поэтому ему пришлось прикрыться рукой и вытереть потёкшие из-за раздражения слёзы. Глаза пекло, болела почему-то правая рука, а во всём теле он ощущал необъяснимую, сковывающую слабость, потому что ему хватило сил дотянуться ладонью до лица, а убрать её обратно — нет. Хотя, вероятно, причина слабости была вовсе не необъяснимой. Намджун хорошо помнил, как сел вчера вечером смотреть прямую трансляцию «Грэмми». Он очень скучал по Чимину, который с момента своей номинации погряз в тренировках и редко бывал дома, поэтому, оставшийся на время без работы и которому нежелательно было выходить в люди, Намджун коротал как мог свои дни то дома, то в собственной студии, постоянно в попытках чем-либо себя занять. Он пытался писать песни, пытался придумать мелодию, но всё было тщетно: вдохновение его покинуло, и было неизвестно, когда посетит его снова. Он чувствовал пустоту внутри себя, иногда грусть, иногда скуку, иногда сильное одиночество, и ничего не могло спасти его от этого ужасного, поглощающего состояния. Две недели назад у них с генеральным директором Намджунового агентства произошёл серьёзный разговор по поводу скандалов, разразившихся вокруг бывалого артиста музыкальной индустрии RM, также известного как Ким Намджун, и директор высказывался с ним честно и прямо, говоря, что его карьера в связи с возникшими запущенными проблемами оказалась под большой угрозой. Он рассказал, что СМИ сейчас активно обсуждали эти новости, предъявили очень много ложных заявлений, навесив на Намджуна пьяные драки, безрассудные связи с девушками и даже наркотики, хотя Намджун из всех перечисленных обвинений подтвердил только жуткое пьянство и одну несильно серьёзную драку в баре; но он понимал, что если журналисты и хватались за какую-то тему, то всегда доводили дело до конца всеми возможными методами (честными и грязными) — репутация Намджуна в итоге была полностью испорчена. И директор также честно предложил два варианта их дальнейших действий: залечь на дно на добрые несколько лет, пока все о Намджуне не забудут, и тогда можно будет снова попытаться выйти на рынок, или же уйти навсегда из индустрии развлечений, потому что шансы на возвращение и принятие обратно публикой казались удручающе малы. Было совершено слишком много ошибок не только за последние полгода, но и за последние семь лет в общем, когда Намджун впервые взялся за бутылку и попался на глаза папарацци. Конечно, агентство подало иски на отдельные новостные порталы и людей, которые распространяли ложные слухи, а также директор заверил, что они их выиграют и докажут невиновность Намджуна в употреблении наркотиков и беспорядочных связях, однако и с горечью сообщил, что доверие далеко не всех людей к нему вернётся даже после решения суда и выноса вердикта в его пользу. Намджун внимательно выслушал, согласился с каждым словом и попросил время подумать. Так, директор дал ему не более месяца на размышления. Прошёл час трансляции; Намджун полностью посмотрел ковровую дорожку, внимательно оглядел улыбающегося Чимина, отвечающего на каждый вопрос и мило машущего рукой камерам, а потом принялся ждать начала выступлений. Он знал, что Чимин должен был выступить под десятым номером. Вернувшись домой после разговора с директором, Намджун понял, что его карьера подошла к своему печальному концу. И, честно говоря, осознание этого факта выбило у него землю из-под ног. Он чувствовал виноватым, в первую очередь, себя, потому что отмахивался от своего менеджера в нужный момент, когда он умолял его бросить пить и исправиться, пока в то время ещё слухи о его алкоголизме не успели разлететься по каждому уголочку всех социальных сетей. У Намджуна был шанс, но он, конечно же, решил его тогда пропить, за что сейчас вынужден был расплачиваться. Он чувствовал себя полным ничтожеством, потому что так безрассудно посмел променять смысл своей жизни — музыку — на бутылку разбавленного спирта, втоптав тем самым в грязь весь свой труд от дебюта до сегодняшних дней. Он чувствовал себя предателем по отношению ко всему, что любил и за что боролся всю сознательную жизнь. За эти два месяца Намджун правда ни разу не сорвался. Но, ощущая пожирающее его чувство, зарождающееся глубоко в его душе и распространяющееся, словно яд, по его телу, он пошёл в магазин и осознанно приобрёл ящик алкоголя, поставив его на пол рядом собой, когда сел смотреть «Грэмми». Он чувствовал себя мёртвым последние две с половиной недели и метался в слабых сомнениях: ему очень хотелось выпить, чтобы заглушить как всегда все чувства внутри, но одновременно он с болью вспоминал Чимина, которого не позволяла совесть снова разочаровать. В итоге Намджун дрожащими руками открыл первую бутылку виски, однако притронуться к ней долго не решался. Вместе с осознанием, что его медийная жизнь раскололась на мелкие кусочки, он вспомнил в который раз за все годы со смерти родителей о своих отношениях с Хосоком. Ему, правда, было мучительно стыдно перед братом за собственную глупость, но позвать его однажды встретиться и наконец поговорить по душам, простив все обиды, он так и не решился. И чувствовал себя из-за этого с каждым днём всё хуже. Вспоминая детство, Намджун не мог назвать их с Хосоком изначально неразлучными братьями, так как они не были близки, как бывают некоторые, но связь между ними, определённо, присутствовала, и двое мальчишек вполне спокойно жили в одном доме, делили имущество и сначала детские, а потом подростковые переживания. Одинаковый возраст, так как они родились двойняшками, делал их равными между собой и лучше понимающими друг друга, но всё равно различия между ними ощущались, и даже они умело сглаживались благодаря родителям. А после их смерти все углы резко заострились. Честно говоря, рассорила братьев в конце концов не пустяковая, а довольно важная дилемма: переезд из города. Намджун не хотел продавать родительский дом, так как совсем тогда не успел отойти от потери и желал сохранить память о них как можно дольше, а Хосок наоборот — понимал, что пора их отпустить, и настаивал на переезде и соответственно продаже дома, чтобы на вырученные деньги купить новое жильё. Они выросли в Канзасе, городе Уичито, и Намджун не хотел ни за что покидать родные края, хотя ещё до смерти родителей должен был переехать в Калифорнию, чтобы продолжить карьеру музыканта. В нём тогда говорило исключительно горе, которое выражалось им с помощью такого глупого упрямства, и ничего с этим нельзя было поделать. В итоге, так и не договорившись с братом, Хосок без его ведома продал дом, а взамен присмотрел две квартиры в Калифорнии для них, но купил в последствие только одну. Когда Намджун узнал о продаже, то между ними разразился жуткий скандал, и они разошлись просто ужасно, совершенно потеряв связь, забыв напрочь о данном не так давно обещании держаться рядом, ведь остались единственными близкими людьми друг у друга. А потом, спустя лет пять, начались пьяные звонки Намджуна, просящего Хосока забрать его из бара, и долгое время их отношения поддерживались именно таким образом. Сделать шаг навстречу никто из них так и не решился. Но Намджун понимал, почему этого не делал Хосок: это не он был виновен в этом ужасе, это не он подался эмоциями и оттолкнул от себя брата, который только хотел помочь справиться со всеми проблемами. Намджун понимал, что заслуживал его презрения, и ненавидел себя за свой поступок и свою слабость. Когда следующим после рекламы был номер Чимина, у Намджуна похолодели пальцы, а тело сковало напряжение: разбитый из-за своего нынешнего положения, он очень боялся ещё и услышать то, из-за чего последние семь лет разрывалась его душа. Он так, так не хотел услышать, как Чимин пел бы про дурацкую любовь под не менее дурацкие электронные биты, как он абсолютно неискренен с публикой, потому что исполнял не написанные им строчки, пел не под любимую гитару своим медовым голосом. Потом Намджун вспоминал тот вечер, когда Чимин забрал его из бара и расплакался, признаваясь в любви, и помнил свои мысли, что вся Чиминова неискренность — его выдумка, ведь Чимин никогда не жаловался, что его кто-либо ущемлял в свободе. Чимин всегда улыбался и излучал неподдельное счастье. Намджуну хотелось также неподдельно верить в это. И вот, пришло время. Чимина показали во весь рост на экране, он улыбнулся зрителям перед началом, а потом заиграла песня, и он принялся танцевать в такт, одни слова исполняя самостоятельно, а другие оставляя на бэк-вокалистов и фонограмму. Чимин сиял, кружась и прыгая под свой последний хит, выпущенный специально перед премией, который звучал абсолютно свежо и был точно обречён на успех. Но ни грамма настоящего Пак Чимина, в которого он влюбился, под этой оболочкой в красивом костюме Намджун так и не увидел. Он сам не заметил, как, уставший, злой, раздражённый, преданный, жалкий и отвратительный, погрязший в собственных слабостях, потянулся за бутылкой и сделал первый глоток. Его горло обожгло спиртом, и ему захотелось, чтобы он выжег все его внутренности. Дальше в его глазах помутнело, а происходящее вокруг запоминалось всё хуже. В один момент его сознание отключилось окончательно. И очнулся он уже здесь, в больничной палате с плотным запахом медикаментов, не чувствующий себя более живым. Стоило повернуть немного голову в сторону, как Намджунов висок прострелило болью; он поморщился, но всё, что он смог сделать — перестать двигаться и надеяться, что вскоре боль его отпустит. А лучше, чтобы вместе с этой болью пропал он сам. — Намджун… — услышал он вдруг будто вдалеке голос Хосока. — Намджун, ты не спишь? Глаза слипались, однако Намджун через силу их распахнул, чтобы разглядеть взволнованное лицо своего брата, склонившегося над ним. Хосок сжал ладони в кулаки и сморгнул набежавшие слёзы. — Ох, Намджун… Он опустил низко голову, сидя на стуле около постели Намджуна, и то ли собирался с мыслями, чтобы начать говорить, то ли не собирался делать что-либо вовсе. Намджун не осудил его бы ни за один из выбранных вариантов: он понимал, что заслужил только презрения от брата. И правая рука, как он сумел уже понять, болела из-за капельницы: медсестра неудачно вставила иглу в вену. Позже в тишине раздался скрип двери, и в проёме Намджун увидел Чимина, который потерянно оглядывался и сжимал в руках простой бумажный пакет, видимо, с гостинцами и прочим, потому что из него выглядывал корешок коробки с конфетами; Хосок тоже обернулся, чтобы посмотреть, кто к ним вошёл. Когда Чиминов взгляд остановился на Намджуне, на его посеревшей коже и тёмных синяках под веками, столкнулся с жалким больным взглядом, то по его щекам одна за другой начали скатываться слезинки. — Я, пожалуй, оставлю вас, — пробормотал Хосок и спешно покинул палату, тихо прикрыв за собой дверь. Намджун наблюдал, как Чимин медленно подошёл к нему, положил на прикроватную тумбочку пакет и, утирая слёзы платком в дрожащей руке, сел туда, где ранее сидел Хосок. Он сразу же взял Намджуна за руку, что того немало удивило: он думал, что Чимин мог, узнав о том, по какой причине он сюда попал, только придти и попрощаться наконец навсегда, ведь неудачник, каким стал Намджун, был не достоин такого прекрасного человека. И тем более его любви. Он надеялся увидеть презрение на его лице, но видел лишь безграничное волнение, которое исказило его прекрасные черты в очередной раз лишь по Намджуновой вине. — Как ты? Насколько всё плохо? — задал Чимин сиплым голосом вопрос, не в силах прекратить свои рыдания; из-за них его лицо всё покраснело и опухло. — Я-я принёс тебе фруктов, сладости… — продолжил он, когда не получил ответа от Намджуна. — Мне сказали ещё вчера, что ты в больнице, но, прости, пожалуйста, я не смог приехать к тебе сразу же, потому что было очень поздно, а мы находились в семи часах езды отсюда. Но я настоял, чтобы меня сразу везли только к тебе и никуда более. Я выиграл награду, видел? — Чимин улыбнулся — слабо, но как обычно искренне. — Это было так волнительно. Мне кажется, что я не достоин её, потому что я совсем не такой уж и выдающийся артист; я бы с радостью отдал свою награду кому-то другому, более достойному. Но я всё равно благодарен, что мой труд решили так высоко оценить. Надо будет, кстати, ещё к маме заехать: она мне писала, что очень бы хотела увидеть меня и поздравить лично. И, конечно же, звала приехать с тобой. Мы же?- — Чимин, — слабый шепот заставил Чимина замолчать. Он поднял красные глаза на Намджуна и сжал его руку сильнее. Чимин хотел отвлечь мужа разговорами, немного поднять ему настроение благодаря беседе на отвлечённые темы, в тот момент не думая, что его заплаканное лицо точно не принесло бы никому облегчения и тем более успокоения. Он так хотел поддержать Намджуна, что немного путался в стремительно пролетающих в голове мыслях, хватаясь за каждую и каждую желая озвучить; но выходило, видимо, не так хорошо, как казалось, так как Чиминов монолог был слишком быстро прерван. — Да? — спросил он как можно ласковее, быстро стирая с лица набежавшую влагу. Его раздирали изнутри всевозможные чувства, однако он держался изо всех сил, чтобы в такой важный момент быть не обузой, а надёжной опорой. И получалось, конечно же, и это у него очень слабо. — Тебе что-то нужно? Только скажи — я всё принесу! — Мне… мне даже извиняться тяжело, — выдохнул Намджун; по его телу прошлась дрожь, коснувшись даже Чимина, всё сжимающего чужую холодную руку в своих не менее холодных ладонях. — Я… предал тебя. И ты столько из-за меня пережил. Я больше не могу тебя держать. Пожалуйста, уходи от меня и больше не вспоминай. Он сказал всё это совсем не на одном дыхании, потому что прерывался постоянно из-за своей слабости в теле, и выглядел так разбито, что Чимин начал плакать с новой силой. В его голове до сих пор не укладывалось, что подобное могло произойти, что он мог однажды получить подобную весть — в миг окрасившую его дни самыми мрачными оттенками. — Нет-нет, не говори так! — сквозь всхлипы сказал он. — Всё в порядке! Мы со всем справимся, ты справишься, всё будет хорошо! — Чимин… — Ты говоришь это не искренне, а под влиянием своего состояния, — через силу заставив себя успокоиться, более-менее спокойно продолжил говорить Чимин. Но его голос дрожал, руки тоже не удержали дрожи. Его речь была понятной и складной, но это стоило ему невероятных внутренних усилий. — Приди сначала в себя, а потом мы уже будем говорить. Хочешь, я тебе почищу апельсин? Или порежу яблоко? Или, может, ты хочешь банан? Я набрал всего понемногу, но больше взял апельсинов, потому что ты их любишь. А может, мы посмотрим что-то? Какой-то фильм? — Как ты можешь продолжать делать это? — Намджун почти задыхался; эмоции, долго копившиеся в нём, хотели вырваться наружу, но у него правда совсем не было сил, чтобы как-то их выплеснуть, потому он мог лишь беспомощно хватать ртом воздух и чувствовать лихорадку, медленно поглощающую его тело. — Делать что?.. — Чимин перешёл на шепот. Его тело напряжённо замерло. — Заботиться так обо мне, — он слабо дёрнул рукой в Чиминовом захвате, но его, конечно же, даже не думали отпускать. — Я же не достоин даже твоего присутствия, не то что любви… Почему ты просто не уйдёшь от меня? Моей карьере пришёл конец, у меня больше нет смысла жизни. Разве тебе будет хорошо с таким, как я? — Да, — сдавленным, но громким голосом перебил его Чимин. — Да, мне с тобой хорошо, потому что я люблю тебя. По Намджуновым вискам покатились первые слёзы, впитываясь в волосы и подушку, а белки глаз покраснели ещё сильнее. — Поэтому я верю в тебя и хочу, чтобы ты поскорее вылечился, — продолжил он, опустив взгляд на свои ладони. — Тебя ждёт дальше реабилитация, и ты даже не посмеешь мне возразить, потому что это я облажался, когда не заставил тебя её пройти ещё в сентябре. Это моя вина, что ты сейчас лежишь в больнице именно из-за алкоголя. И я должен теперь настоять на своём. Ты мой муж, я тебя люблю, и я тебя спасу. А ты, Намджун-и, пожалуйста, помоги мне в этом. Намджун слушал его и каждое слово словно вставляло в него ножи, пронзая насквозь. Он любил и был любимым, хотя не заслуживал ни единого доброго слова от человека, который сейчас сидел рядом с ним у больничной койки и смотрел честными, самыми искренне влюблёнными глазами. Намджун заплакал ещё сильнее, не в силах долго держать зрительный контакт, потому что стыд пожирал изнутри. Он ведь всё ещё не рассказал, в чём настоящая причина его пьянства. И, кажется, сейчас самое для этого время, чтобы Чимин наконец увидел всю картину и сделал свой выбор. Чтобы навсегда разочаровался и бросил наконец того, кто не сможет сделать его счастливым. — Я хочу тебе признаться кое в чём, — начал он серьёзным тоном. Он принял решение и желал только одного конца — самого плохого. — Тогда, всё лето прошлого года, весь сентябрь, я пил не из-за той глупости, что первая пришла в голову, а из-за тебя. Сначала я был настолько разочарован, что твой продюсер превратил тебя в популярного певца без грамма искренности: включил дурацкую попсу и пустил тебя танцевать под неё, отняв гитару, микрофон на стойке и все твои текста. Это было ужасно, и я был настолько расстроен, что только алкоголь мне помогал с этим справиться, потому что ты был на гастролях, далеко от меня, а я не знал лучшего способа, чем этот. И вчера я так напился потому, что директор моего агентства сказал, что из-за скандалов про наркотики и алкоголь на моей карьере можно ставить крест: люди меня ненавидят. Две недели я держался, метался из стороны в сторону, а потом, сев смотреть твоё выступление на «Грэмми», я сорвался. И вот, я здесь, а ты, по непонятной мне причине, сидишь рядом со мной, хотя должен был уже давным-давно уйти, бросив меня одного. Ты должен быть счастлив, а я только тяну тебя на дно… — Стой. Резкий Чиминов тон заставил Намджуна смолкнуть. Их влажные взгляды столкнулись, когда оба повернулись к друг другу. И один видел обречённость во взгляде напротив, а другой — странную твёрдость. — «По непонятной причине»? Я скажу тебе ещё раз, по какой «непонятной» причине я здесь: я люблю тебя, — Намджун после этих слов просто качал головой в неверии, но Чимин не обращал на это внимание. — Я полюбил тебя со всеми твоими недостатками и слабостями, я согласился узаконить наши отношения, и ты правда надеешься, что я смогу — нет, захочу — забыть два года, что мы провели вместе? Мне кажется, что я хорошо узнал тебя за это время, поэтому я знаю, почему ты сейчас молишь меня уйти от тебя. Ты просто запутался, милый. Ты снова запутался в своих чувствах, не смог справиться в одиночестве, а я был далеко от тебя и не помог в нужную минуту, не увидел твоего смятения — вот в этом вся наша проблема. Это моя вина, это твоя вина, но я хочу, если ты правда меня любишь, чтобы мы справились с этим. Мы же супруги? Я люблю тебя. Ты меня любишь? Не думая, не сомневаясь, Намджун сразу же кивнул и прошептал сдавленно, не сдерживая абсолютно слёз: — Люблю. Не заслуживаю, но люблю, очень люблю. — Вот и всё. Теперь мы со всем справимся. Мы всё сможем. Намджун кивнул, стерев слёзы, и увидел, насколько опухло лицо его мужа из-за рыданий, однако он улыбался, смотрел нежным взглядом, полным любви и поддержки. Делал всё, чего Намджун не заслуживал, и только по причине, что просто хотел этого и любил. Неужели любовь действительно настолько уникальное чувство? Неужели она правда не имеет границ и предрассудков? Неужели её можно получить всего лишь за то, что ты существуешь? Судя по опыту из жизни, кажется, в мире действительно можно найти подобные чудеса. Чимин мягко коснулся его скулы сухими губами и прошептал: — Я ни за что тебя не брошу.

***

— Знаешь, именно Хосок нашёл тебя в тот день дома и вызвал вовремя скорую. Если бы не он, врачам вряд ли бы удалось тебя спасти. — Да. И я очень ему благодарен за это. — Но ещё я знаю, что случилась между тобой и ним тринадцать лет назад. Намджун напряжённо замер и глянул на Чимина, сидящего рядом у его кровати и чистящего ему апельсин. Они встретились взглядами, но молчали. Прошла только неделя после госпитализации Намджуна, и лишь вчера врач сказал, что ещё семь дней капельниц, и его организм будет полностью чист от алкоголя, что даст им возможность двигаться дальше в плане лечения. В следующем этапе врачи непосредственно возьмутся за самую сложную и длительную часть, а именно психологический аспект его болезни — алкоголизм. На пока же за всё время лечения Намджун, проснувшись сегодня утром, наконец-то почувствовал себя взбодрившимся и начавшим функционировать, как обычный человек: слабость прошла, ясность ума вернулась и осложнения уже все были позади. Чимин же не отходил от него ни на шаг, помогая со всевозможными процедурами, мешая иногда персоналу, но несомненно скрашивая своим присутствием скучные больничные дни: он таскал каждый день гостинцы, дарил улыбку, любовь, веселил разговорами, стараясь пока не затрагивать болезненные темы, и его сегодняшнее упоминание Хосока стало первой проблемой, которую он решил озвучить за эти дни. И Намджуну стало от этого ощутимо не по себе. — Тринадцать лет назад много чего случилось, — пробурчал он, не желая особо вспоминать события прошлых лет: и потому, что больно, и потому, что ужасно стыдно. — Я понимаю, что тебе тяжело, — Чимин отложил апельсин и мягко сжал чужую ладонь в своей, улыбнувшись. Его пальцы были липкие из-за апельсинового сока. — Но отношения между вами, наверняка, давят на тебя не меньше, чем все остальные проблемы. — Да, — кивнул Намджун, не став скрывать свои истинные чувства. — Ты прав. Они невероятно давят на меня. — Хосок сегодня заедет к тебе, — Намджун вздрогнул в испуге. — Я думаю, вам будет о чём поговорить. Милый, ещё дольше бояться просить прощения у него — это недопустимо. Ты прекрасно знаешь, как Хосок тебя любит, продолжает заботиться и помогать, не получая от тебя взамен ничего, и пора и тебе его принять. Хотя, я уверен, вы двое давным-давно простили друг друга, но просто боитесь и не знаете, как подступиться. Давай же сделаем это сегодня. Лучше поздно, чем никогда, верно? Чимин улыбался и, дождавшись робкого кивка от мужа, чмокнул его в щёку и принялся чистить уже второй апельсин. Хосок подъехал к больнице к двум часам дня, и Чимин оставил их одних в палате, выйдя в коридор. Между братьями с порога же повисло неловкое молчание. — Как самочувствие? — нарушил первым тишину Хосок, осторожно присев подле кровати. Он выглядел взволнованным, но тон его голоса оставался спокойным и тихим. — Уже лучше. Врач говорит, что организм уже практически чист от алкоголя, ещё неделя — и начнётся реабилитация, — Намджун отчаянно держал голову низко опущенной вниз, не желая поднимать на брата взгляд и тем более встретиться с его. Он ёрзал сидя на месте и ударялся часто локтями о спинку кровати позади. — Это здорово. Верю, что скоро очухаешься. И тишина снова окутала их, пропуская только шелест ветра из открытого окна и тиканье настенных часов. — Прости меня, — сдавленно прошептал Намджун, и ветер, гуляющий по комнате, подхватил его слова, разнеся по каждому углу. Он сжимал в кулаках простынь на ногах, жевал нижнюю губу, всё ещё не решаясь поднял голову, и боялся, так боялся, что будет дальше; произнесённая фраза, которую он прокручивал в голове миллионы раз за прошедшие годы, которая миллионы раз заставляла его страдать, однако так до этого и не сорвалась с уст, пока совсем не принесла обещанного успокоения, а лишь накалила обстановку, потому что предполагала ответной реакции — заветного «да» или «нет», решающего их судьбы. Хосоковы губы растянулись в самой искренне радостной и понимающей улыбке. — Простил ещё тринадцать лет назад, брат. И он первым поднялся с места, подошёл вплотную к кровати и тепло обнял родные усталые плечи, прижался ухом к затылку, услышав приглушённое, взволнованное трепетание сердца. А потом его предплечье мягко накрыла Намджунова прохладная ладонь, сжав легонько пальцы вокруг, и в таком положении они и замерли, отпуская наконец все обиды и невзгоды между собой. — Мы с тобой такие придурки, — хрипло проговорил Намджун. — Тринадцать лет не общаться из-за какой-то херни, потеряв столько времени и возможностей… — Не то слово, — подтвердил Хосоко. — Но ты всё равно глупее. Даже в тридцать лет всё такой же поддающийся эмоциям и не умеющий мыслить здраво в критических ситуациях. — Не протестую. — Мама с папой успели нас понести всеми словами небось, пока наблюдали за этой мелодрамой оттуда, из лучшего мира. — Это точно. Их сыновья — такие идиоты… Когда что-то капнуло ему на руку, Хосок без проблем понял, что то были слёзы. И, честно говоря, осуждать брата за это не стал, потому что у самого щёки стали в какой-то момент предательски влажными. Наверняка родителям не нравится, когда их дети льют по ним слёзы, но в такую минуту, думали братья, они бы с этим смирились. То были слёзы тоски, навеянные воспоминаниями о былом и потерянном навсегда, и слёзы облегчения, что два самых близких друг другу человека наконец вновь воссоединились.

***

На протяжении следующих двух месяцев Намджун проходил реабилитацию в больнице. Его зависимость была достаточно запущенной и негативно повлияла на его здоровье, но, к счастью, не так сильно, как могло показаться в начале. Намджун был слаб первую неделю, проходя курс капельниц и пребывая в полусознательном состоянии, но на вторую пришёл в себя и провёл первую встречу с врачом, который будет курировать его на протяжении всего лечения. Ему не обещали быстрого выздоровления из-за депрессии и эмоциональной нестабильности, но врач делал хороший прогноз и успокаивал, что спешить в этом деле не нужно, а Намджун благодаря собственному желанию вылечиться и так с каждым днём всё стремительнее шёл на поправку. Но особенно в прогрессе лечения помогал Чимин, который ни на шаг не отходил от мужа, поддерживая и вселяя в него уверенность в лучшем будущем, исцеляя также его душу своей любовью. Благодаря нему Намджун выглядел всё лучше и лучше, а его глаза начинали блестеть тягой к жизни. К концу реабилитации Чимину позвонил его продюсер и напомнил, что у них по расписанию скоро продолжение первого мирового турне и Чимину пора начать готовиться к нему. Тот, по правде, вспомнил про это далеко не с радостью: сейчас приоритетом для Чимина являлся Намджун, который нуждался в нём как никогда, и ему очень не хотелось его покидать. Поэтому, Чимин для начала попросил личной встречи с продюсером, чтобы обсудить дальше их расписание, и, получив согласие и день, в который они могут встретиться, он принялся размышлять, что же ему предпринять, как сделать так, чтобы отсрочить отъезд. Только в одном он был уверен: Намджуна бросить он не сможет ни за что. И, нагруженный этими мыслями последние дни, Чимина озарила в один день идея — взять с собой в тур Намджуна. Сначала она ему показалась глупой, так как муж ещё очень слаб физически и эмоционально, потому такой нагрузки просто не потянет, а после, вспоминая, что начало тура в середине мая, а на дворе лишь конец марта, решил, что идея всё-таки имела место быть. И, проведя ещё часы в раздумьях, он понял, что она оставалась самой действенной: нет другого решения, чтобы уехать в тур, не расставшись при этом с Намджуном. Поэтому Чимин, засыпая перед днём, когда состоится его встреча с продюсером, твёрдо был намерен взять Намджуна с собой на гастроли и не оставить продюсеру иного выбора, как принять данное Чиминово решение. Утром он проснулся лишь ещё больше уверенный в своих действиях. Встреча была назначена на одиннадцать утра, в малом конференц-зале компании «VM Entertainment», с которой у Чимина подписан контракт и владельцем которой является его продюсер, Винтроп Мун. Плотные зелёные жалюзи занавешивали окна в зале, и благодаря ним помещение окрашивалось мягким мятным светом; из открытых форточек подул прохладный ветер, вызванный образовавшимся сквозняком из-за открытой нараспашку двери, заставив Чимина, скинувшего ещё в коридоре куртку, поёжиться. Он увидел продюсера сидящим за круглым столом посреди зала, листавшего лениво ленту новостей в телефоне. — Доброе утро, — коротко поздоровался Чимин, закрывая дверь и присаживаясь на первый стул, оказавшийся ближе всего к нему. Сквозняк прекратился, и он смог расслабиться и почувствовать себя наконец комфортно. Правда, пока что только физически: внутри он чувствовал лёгкую щекотку волнения от предстоящего разговора. — Доброе, — кивнул в ответ продюсер, ещё секунду поводив пальцем по экрану, а после отложив мобильный в сторону. Их взгляды с Чимином наконец встретились. — Почему ты захотел встретиться для начала так, а не сразу пойти на репетицию? У нас не так много времени, чтобы его тянуть, Чимин. — Да, я знаю и прошу прощения за это, но обстоятельства, в которых я сейчас нахожусь, требуют от меня повременить с расписанием. О них я и хотел сегодня с Вами поговорить. Чимин своего волнения старался не выдавать, но всё равно почувствовал, как ускорилось немного биение сердца, теперь чётко ощущавшееся под грудной клеткой, а пальцы по привычке начали мять куртку в руках — он не захотел оставлять её в гардеробной на первом этаже, потому что не планировал, на самом деле, здесь надолго задерживаться. Продюсер тем временем нахмурил брови и не сводил взгляда со своего артиста, однако молчал, желая, чтобы он сам объяснил своё непонятное поведение. — Понимаете, — осторожно заговорил Чимин, чтобы не начать сразу с конфликта, зная строгость и упёртость сидящего рядом с ним человека, а завязать спокойную, размеренную беседу. Он бы очень хотел, чтобы продюсер его понял и они мирно решили все возникшие проблемы; всё же, подписанный между ними контракт предполагал доверие и понимание с обоих сторон. — Понимаете, у меня в семье сейчас проблемы: мой муж… — Ким Намджун? — прервал его продюсер, чуть виднее сведя брови к переносице. Чимин замер. На секунду ему показалось, что он ослышался: не могли же имя его любимого произнести с такой интонацией? С очевидным… пренебрежением? Чимин хотел бы поверить, что это было ошибкой. Но серьёзное выражение лица напротив с чётко выраженными возрастными морщинами на лбу и в уголках глаз говорило, что ошибкой это, к сожалению, не было. Они были знакомы с Винтропом уже больше года, и за это время Чимин успел узнать, что он за личность, ведь работать вдвоём приходилось хоть и не часто, но и не редко. Чимин видел, как он обращался со своими подчинёнными, с артистами, каким был требовательным, строгим, целенаправленным руководителем и человеком, что никогда не отступит от своих принципов, но ценящим всегда чужое мнение. И Чимин искренне уважал и восхищался этой его частью, потому что все решения продюсера без исключения оказывались инновационными, прогрессивными и обязательно имели успех; Пак Чимин взлетел на такую высоту за столь короткий срок только благодаря навыкам и опыту Винтропа Муна. Он не мог поверить, что продюсер — рассудительный и вежливый человек — мог так пренебрежительно назвать Намджуново имя, ничуть этого не скрыв при этом. В Чимине в этот момент будто бы что-то щёлкнуло. — Да, Ким Намджун, — спокойно подтвердил он, кинув потяжелевший взгляд на мужчину. — Мой муж только недавно выписался из больницы, преодолев серьёзную болезнь, и сейчас как никогда нуждается в моём внимании, поэтому я бы очень хотел, чтобы у меня была возможность не покидать его как можно дольше. — Ты хочешь отказаться от тура? — снова прервал его продюсер, отчего-то начав излучать открытое недовольство и раздражение. Чимин снова на мгновение замер. Он совсем не узнавал в человеке напротив того господина Муна, с которым был знаком уже больше года. В его голове начали крутиться мысли: когда они только познакомились с Винтропом, то он показал свою самую тактичную и вежливую сторону, почти застелив Чимину глаза хорошо поставленной речью, зрелостью и опытностью в индустрии, в которую пришёл позвать нового певца под своё крыло. В результате, Чимин подписал с ним контракт буквально на следующий день после знакомства. Потом в процессе работы он уже узнал его с деловой стороны: лаконичного и строгого, но по-прежнему уважаемого, ведь ни разу не дал усомниться в себе и своей деятельности. И сейчас тот человек, с которым Чимин вёл беседу всего несколько минут, вовсе не был похож на того Винтропа Муна, которого он знал. Он качнул головой, отгоняя забивающие голову мысли, и решил продолжить диалог, не понимая, как вести себя дальше, но всё ещё и не горя желание начать конфликт из-за одной небрежно брошенной фразы, пускай та и сильно его задела. — Нет, я не хочу отказаться от тура, — опроверг он и глянул прямо в глаза, подтверждая свои слова уверенностью во взгляде. — Я хочу, чтобы Намджун поехал со мной, — и продолжил дальше говорить быстрее, чтобы его не прервали, пока он не закончил: — Вам не кажется, что это будет хорошей идеей? Он отличный музыкант и знаменитый артист, публика узнала меня именно благодаря сотрудничеству с ним, и я думаю, что это отличный ход — возобновить наш дуэт и заработать на этом больше славы. Мы- — Нет, Чимин, — голос продюсера, прозвучавший неприятно громко в окружающей их тишине, не оставил Чимину иного выбора, как замолчать. — Никак нет. Пожалуйста, иди в репетиционный зал и готовься к концертной программе. До свидания. И, показательно взяв в руки телефон, он лишь указал на то, что последнее слово должно остаться за ним. Чимин сжал ладони в кулаки. В нём постепенно возрастала ярость от такого отношения к себе, а ещё захлестнуло все мысли желание бороться до конца за своё право голоса. Раньше он был слабым, безвольным мальчишкой, опускавшим руки при любом провале, но благодаря Намджуну и сцене он обрёл уверенность в себе и понял, насколько важно отстаивать своё мнение до конца, чего бы это ни стоило; насколько, оказывается, всё ему подвластно, если просто начать бороться. И он забыл с тех пор, что значит бояться. — Простите, но я отсюда не уйду, пока мы не придём к компромиссу. Пока Вы не согласитесь на мои условия. Продюсер взгляда так и не поднял, но заговорил спокойным тоном, прекрасно слыша чужую злость и зная, что на неё ответить: — Ты знаешь, какая сейчас репутация у Ким Намджуна? Боюсь, что нет, раз так отчаянно за него вступаешься и просишь о невозможном. Если ты не знал, то Ким Намджун — главный заголовок всех сегодняшних статей, ведь скандалов про алкоголь, наркотики и пьяные драки у него, оказалось, хватит на всю жёлтую прессу. Ты бы не говорил мне сейчас эти глупости, если бы читал сводку новостей, — он наконец поднял взгляд, пустив по Чимину на секунду дрожь вдоль позвоночника. Эти глаза умели смотреть так, что порой подкашивались против воли колени. — Выступать с этим человеком? Лучше побереги себя, Чимин. Но в Чимине после последних слов не щёлкнуло уже что-то, а с треском оборвалось. — Не смейте так говорить о нём! — пульсирующая жилка выступила на его виске, когда он подскочил резко с места и ударил кулаками о стеклянный стол, заставив его пошатнуться. — Он мой муж! Я люблю его и никогда не буду стыдиться, ведь ни один скандал про него не является правдой! Вы даже не знаете ничего о нём! — О, поверь, о нём так говорю не я один, а почти вся Америка. Всем плевать на то, что у него там творится на самом деле, ведь заголовки СМИ и их статьи, поливающее его грязью, гораздо красноречивее и интереснее. Ты хочешь себе такой же славы, как он? Хочешь похоронить разом всё то, чего мы добивались на протяжении почти года? Мужчина выдерживал все чужие нападки, по-прежнему сохраняя спокойствие, и под конец своих слов поднялся с кресла, тяжко вздохнув и прикрыв глаза. Он не дал Чимину ответить, покачав головой, когда тот только открыл рот, и продолжил всё также спокойно: — Ты сейчас один из самых популярных артистов во всей Америке. Ты выиграл «Грэмми», ты успешно распродал свой тур, даже добавив дополнительные даты из-за огромного спроса, и тебе правда всего этого не жалко? Просто выйдя на сцену с таким печально известным человеком, то и о тебе тут же начнут писать громкие статьи, такие же, как и о Ким Намджуне, и люди безвозвратно утратят к тебе доверие. Всё в миг закончится. Я не думаю, что ты готов к такому исходу. Вообще, пока общественность ещё не прознала о вашем браке, я бы посоветовал тебе с ним развестись, но уж ладно, главное — храните свои отношения в тайне. Насчёт этого я ещё договорюсь со СМИ, если вдруг они захотят вас рассекретить. У Чимина задрожали руки. Он не верил, что человек, которого он уважал, которым восхищался, считал справедливым и умным, мог произнести такие отвратительные слова. И ладно бы, если бы всё это было произнесено в адрес самого Чимина, но, к сожалению, это было не так — все они легли клеймом на Намджуна, на его любимого и дорогого мужа, ради которого он был готов пойти на любые жертвы. — Так что нет, Чимин, можешь быть свободен. Встретимся в зале, — закончил уверенно мужчина, развернувшись и зашагав к выходу из зала. В этот момент Чимин понял: они больше никогда не придут к согласию. И всё потому, что Чимин любил Намджуна сильнее, чем все свои достижения в карьере; потому, что ничего бы этого не было, если бы Намджун однажды не заметил его в баре и не протянул руку навстречу, подарив шанс исполнить заветную мечту, без которой Чимин, честно говоря, вполне смог бы прожить, не предложи ему кто-нибудь однажды выйти на большую сцену. У него были свои другие планы на будущее и более приземлённые желания, которые однозначно удовлетворили бы его. Любовь, что он обрёл благодаря своей мечте, оказалась намного весомее её самой. — Когда я подписывал с Вами контракт, господин Мун, я думал, что мы найдём общий язык, — мужчина остановился у дверей, не обернулся, но и не ушёл, слушая то, что ему хотели сказать. — Вообще-то, я пришёл требовать не только тур с участием Намджуна, но и следующий альбом, который будет состоять из песен, которые я хочу, которые будут написаны мной. Я доверил Вам свой дебют, потому что понимал, что Вы опытнее меня и знаете, по какому пути меня направить, но дальше я хотел просить второй альбом в моём видение. — Твои только гитара и голос не окупят себя, — снова он его прервал, уже в который раз за эту короткую встречу. — Альбом провалился бы, потому что публике подобный жанр уже неинтересен; им нужно что-то новое и захватывающее. Чимин вздохнул. — Хорошо, — ответил он. — Хорошо, как скажете. Тогда я отказываюсь от тура и прямо сейчас ухожу к мужу, чтобы быть с ним и поддерживать его. Не буду утверждать, что разрываю контракт, потому что я всё ещё верю Вам, но если мы так и не придём к компромиссу, то наши пути на этом разойдутся. Он уверенно прошёл мимо продюсера, не глядя в его сторону, открыл дверь и, неспешно выходя, успел сказать напоследок: — Всего доброго. По пути домой Чимин пытался успокоить бушующую в нём ярость, но одновременно с тем он был абсолютно обескуражен той стороной Винтропа Муна, с которой сегодня пришлось впервые столкнуться. Не сказать, что он сразу же перестал уважать его, однако после произошедшего тот значительно упал в его глазах. Чимин уже начал даже размышлять насчёт разрыва контракта, решив, правда, в итоге повременить с этим, так как сомнений оказалось больше, чем уверенности. Единственное, в чём он точно был уверен, так это в том, что заставит продюсера теперь играть по его правилам, и если тот не согласится — их пути точно разойдутся навсегда. И ещё Чимин ни за что не даст больше своего мужа в обиду. Приехав домой, он нашёл Намджуна в гостиной смотрящего фильм по телевизору; его выписали всего три дня назад, поэтому он наслаждался уютными днями дома и лечился уже не только назначенными врачом препаратами, но и родными стенами, по большей степени отдыхая и иногда выполняя какую-то работу по дому, чтобы хоть чем-то занять себя. Чимин улыбнулся, глядя на увлечённого просмотром мужа, и осторожно подошёл к нему. — Привет. — Привет, малыш, — ответил Намджун, не оторвав глаз от экрана телевизора. — Я слышал, как ты вернулся. Садись, тут такой классный фильм идёт. — Намджун-и, — Чимин сел рядом и взял его за руку. Намджун тут же повернулся в его сторону, — мой тур отменили. Намджуновы глаза в мгновение расширились, а рот приоткрылся в шоке. — Что? — удивлённо сказал он. — Что случилось? — Возникли некоторые внутренние проблемы в компании, — Чимин качнул головой. — Но всё в порядке, не волнуйся, с этим быстро разберутся. Я вот что хотел сказать. Он сильнее сжал в своих пальцах чужую ладонь, согреваясь о его тепло. Глаза же его горели странным предвкушением, когда они столкнулись взглядами и замерли. Чимин заговорил немного бегло: — У меня через три дня выступление на шоу. Ты не хотел бы пойти со мной и спеть нашу песню? Это было бы очень здорово! Наш дуэт многим запомнился и понравился, его возвращение обещает целый «бум»! Намджун сначала молчал, а потом растерянно забегал взглядом по комнате, не зная, что ответить, не зная даже, что он думал об этом предложении; он всё ещё с трудом приходил в себя после реабилитации, слабый и вялый из-за лекарств, и, видя полные надежды Чиминовы глаза, утрачивал окончательно над собой контроль, совсем теряясь. Он сам не понимал, почему реагировал именно так: его мысли сейчас не были подвластны ему самому. В итоге с его языка сорвалось гораздо раньше, чем он успел это даже понять: — Да, конечно. Чимин на радостях поцеловал его в губы, стукнувшись носами. — Я потом расскажу тебе куда и во сколько приехать! Вместе, к сожалению, не получится, так как мне придётся туда ехать с другого места, но я сразу тебя встречу, обещаю! Пойду пока в ванную, а потом вместе посмотрим фильм. Люблю тебя! Он ещё раз поцеловал его в губы, подарив вдобавок несколько поцелуев щекам и подбородку, и только потом ушёл, скрываясь за дверью ванной комнаты. Намджун остался в гостиной один; он сделал громче звук в телевизоре и среди роя мыслей в голове смог выловить только отчётливо телефонный звонок, полученный буквально за полчаса до приезда Чимина. Звонок, который заставил что-то оборваться навсегда внутри него. «Ты вообще видел, что о тебе пишут журналисты? Там нет ни единого хорошего слова, Намджун, и я уверен, что ты это прекрасно знаешь. Ты погряз в скандалах с алкоголизмом и наркотиками, ты потерял десятки тысяч фанатов, и их число растёт с каждым днём; все СМИ тебя обсуждают, порицают и не предсказывают светлое будущее. И ты думаешь, что если ты поедешь в тур с Чимином, то тебя сразу примут с распростёртыми объятиями? Ты угробишь в первую очередь его карьеру, Намджун, карьеру своего мужа, и я не думаю, что это именно то, чего ты хотел бы. Ты запятнаешь его репутацию раз и навсегда, затянешь его вместе с собой в ту пропасть, в которую сам провалился и не сможешь больше никогда выбраться. Ты действительно думаешь, что Чимин это так легко примет? Даже не думай встревать в его карьеру, потому что ты её разрушишь. Ты опозоришь Чимина. Прощай». И Намджун понимал, что его последние слова про согласие приехать и выступить вместе на шоу никогда не станут правдой.

***

«Saturday Night Live» должны были запустить прямую трансляцию ровно через полчаса. Чимин, на удивление, сегодня совсем не ощущал нервозности, как во все предыдущие разы, когда он отсиживался в гримёрки последние мучительно тянущиеся минуты и ждал своего выхода, не имея сил даже на лишний спасительный вздох; он чувствовал сейчас только бурлящее по его венам возбуждение от предстоящего выступления. Чувствовал, что вместо противного волнения его сердце сжималось от предвкушения. Отчасти его состояние было обусловлено тем, что выступать на таком знаменитом американском шоу предстоит впервые, что его увидят ещё больше людей и, возможно, полюбят его, но в основном — из-за предвкушения совершенно другого события. Сегодня он чётко решил, что признается. Признается в любви к своему мужу на весь мир, чтобы было не о чём более жалеть. Однако время шло, а Намджуна всё не было. Чимин постоянно поглядывал на дверь в надежде увидеть не в очередной раз своего стилиста или менеджера, ходящих туда-сюда по студии, а любимую всем сердцем фигуру и грустные в последние дни глаза. Чимин с радостью бы поехал с Намджуном вместе, но два дня назад у него было интервью в другом городе, и они сразу с командой ехали оттуда уже сюда, в родной Сан-Франциско, не имея лишних минут, чтобы отклониться от прямого маршрута. Всё, что он сделал, это позвонил мужу по приезду в студию, не получив в итоге ответа на звонок, отправил несколько сообщений, немного тревожно себя ощущая из-за внезапного игнорирования, но долго зацикливаться на этом времени у него, к сожалению, не было. По правде говоря, Чимин с самого начала подозревал, что Намджун ответил согласием на его предложение выступить вместе на шоу исключительно двигаемый эмоциями, а в особенности — нежеланием расстраивать человека, который слишком много сил потратил на него за последние два с половиной месяца. Хоть Чимин и не раз повторял, что его любовь абсолютно искренняя, и он не жалел ни единой миллисекунды, проведённой рядом с Намджуном в клинике; что он, как муж, обязан был быть рядом в трудный период жизни, тот всё равно считал Чиминово хорошее отношение к себе незаслуженным. Как его переубедить, Чимин не знал, потому ему приходилось откладывать эту проблему из раза в раз, подумывая записать их в ближайшем будущем на сеанс к психологу: справиться сами они здесь точно не смогут. И он правда ничуть не обиделся, когда его уже позвали выступать, а Намджун так и не пришёл, так и не появился в изученном вдоль и поперёк Чимином дверном проёме. Он лишь пожурил его про себя за слабость, которая в его глазах была оправдана в связи с Намджуновым состоянием после реабилитации, и с улыбкой вышел на сцену. Песню он менять не собирался, решив исполнить предназначенные другому человеку строчки также самому. В зале его встретили аплодисментами и восторженными возгласами. Чимин улыбался, пока с его губ слетала мелодия, и вновь и вновь отдавал себя волнам наслаждения, уносящим его в глубины синего океана, как можно дальше от мелководья. Чимин больше не чувствовал себя барахтающийся в луже лягушкой, а увидел себя в один миг прекрасным дельфином, уверенно покоряющим всё новые горизонты и сияющим всё ярче. Его переполняли чувства облегчения и свободы, пока пальцы перебирали струны гитары, а микрофон ловил каждый срывающийся с уст вздох. Он никогда не ощущал себя настолько живым, как во время исполнения сегодняшней песни, написанной ещё два года им самим, в первые недели знакомства с Надмжуном. В конце, когда стихли овации, Чимин снова прижался губами к микрофону и трепетно, но громко воскликнул, так, чтобы его слова отскочили от всех стен и были чётко услышаны каждым присутствующим сегодня в студии: — И отдельную благодарность я хочу выразить своему любимому мужу, потому что без него я бы не стоял ни на какой из сцен, без него не узнал бы, что значит быть счастливым и что такое любовь. Я очень тебя люблю, Намджун! Спасибо! Его улыбка ослепляла своей искренностью, его дрожащий голос звучал на последних словах про мужа настолько мягко и тепло, что ни у одного из зрителей не оставалось сомнений после — он любил, действительно любил. Софиты погасли, когда раздались повторные аплодисменты, и Чимин ушёл за кулисы, увидев первым делом, как его менеджер улыбался с поднятыми вверх большими пальцами рук, в то время как рядом стоящий стилист застыл на месте абсолютно шокированным. Чимин хихикнул с их лиц и спокойно прошёл в гримёрку. Он чувствовал себя счастливым. Когда Чимин поворачивал ключ в замочной скважине, он почему-то был уверен, что Намджун дома, что он никуда не сбежал и спокойно дожидался его либо в их спальне, либо в гостиной. Также он знал, что не обнаружит склад бутылок из-под виски по приходу, потому что Намджуна закодировали, и тот на алкоголь с тех пор даже не заглядывался, действительно избавившись от своей зависимости. Но лёгкое чувство волнения всё равно охватило его грудь, так как непривычно тихая обстановка в доме наводила на разнообразные догадки, сменяющие одна другую. Открыв дверь и закрыв её щелчком обратно на замок, Чимин заметил, что только из гостиной шёл тусклый жёлтый свет, а вся остальная часть дома покрылась вечерними сумерками. Он разулся и тихо зашагал в сторону единственно освещённой комнаты, желая увидеть Намджуна и сразу, более не решаясь тянуть, завести разговор об оставшихся между ними проблемах, а именно о заметно подавленном Намджуновом состоянии и развивающейся у него депрессии, которые нужно сесть и общими усилиями решить, чтобы они больше не стояли преградой в их отношениях. Они и так оба слишком часто молчали в критических ситуациях, что привело их не единожды к печальному исходу. И когда он зашёл, отыскав сразу взглядом раскинувшегося на диване мужа, его сердце ухнуло в пятки. На журнальном столике перед диваном лежал пистолет. Чимин не сомневался, что он был заряженный. Его будто окатили только что ледяной водой с головы до ног. Чимин задержал дыхание на неизвестное количество секунд, судорожно вздохнув, когда начала кружиться голова от недостатка кислорода, и понимал, что губы трепетали в желании что-то сказать, но слова застряли болезненно поперёк горла, затрудняя дыхание. Он не знал на чём заострить взгляд и осматривал бегло всю комнату, в один момент встретившись глазами с Намджуном и замерев. Тишину в итоге первым разрушил Намджун: — Два часа назад я хотел застрелиться, — пауза, — но потом я вспомнил твоё лицо, подумал о твоей реакции на мою смерть; представил, как из твоих красивых глаз бы потекли в очередной раз слёзы и в очередной раз из-за меня. И я не решился. Чимин разрыдался. Картинка расплылась перед глазами, и он не видел красных от напряжения Намджуновых глаз, которые смотрели на него со скорбью, с отчаянием, с ужасной виной, не видел напряжения в его теле и дрожащие пальцы на руках. Намджун, по правде, стал всерьёз задумываться о самоубийстве только после разговора с Чиминовым продюсером, который прямо сказал ему в лицо о всех проблемах, вертящихся у него под самым носом, и которые он отчаянно пытался не замечать, следуя совету своего врача о «не принимайте всё на свой счёт и меньше волнуйтесь; помните, что любая проблема имеет решение». Но, видимо, врач ошибся, думая, что Намджун достаточно психически стабилен, чтобы понять это и применить на практике. После откровенной правды, высказанной чужим человеком, после пронёсшихся перед глазами воспоминаний о гибели родителей и грустных, обиженных глаз родного брата, отношения с которым серьёзно после этого пошатнулись и оставили глубокий след на душе обоих, Намджун осознал, насколько никчёмен. Насколько не достоин Чимина, Хосока, своих фанатов, насколько в действительно отравляет жизнь окружающих его людей. И сейчас, глядя на задыхающегося от плача любимого, которого он всё же довёл до слёз, Намджун лишь ещё больше уверился в собственной ничтожности. Он хотел забыться, он хотел счастья Чимину, который заслуживал мужа намного лучше, счастья Хосоку, которому не повезло иметь такого бестолкового брата. И единственным решением этой проблемы он до сих пор видел пулю в своей голове, хоть в первый раз так и не решился нажать на курок. Чуть успокоившись, Чимин смахнул с глаз небрежным движением слёзы и на дрожащих ногах подошёл к дивану. Он взял в руки пистолет, разрядил его и выкинул подальше на пол, спрятав пули в карман своих джинсов, а потом сел на Намджуновы колени, обняв его крепко за шею. — Как же так? Почему ты мне не говорил, что тебя тревожило? Он шептал слова с трудом, продрогнув, а Намджун всё не решался обнять его в ответ. Он понимал, что не имел на это права. — Что случилось, что ты… решил сделать это? И снова всхлипнул, вспомнив об ужасе, испытанном при входе в гостиную и до сих пор продолжавшем терзать его тело болезненными импульсами. Он был в полном шоке и не знал, что делать в такой ситуации, к кому обратиться за помощью; Чимин чувствовал, что эта та самая точка не возврата, и он был полностью потерян из-за этого, не зная, что ему делать. Но Намджун продолжал молчать и даже не шевелиться, прикрыв глаза и слушая чужое дыхание, чужой голос, чувствуя чужое тепло. Он только думал, что всё это чужое абсолютно незаслуженно стало для него родным. — Я не знаю, Чимин, — спустя минуты молчания ответил Намджун. — Прости, но я не знаю. — Я помогу тебе! Ты только скажи, и я всё сделаю, — Чимин резко поднял голову, взглянув прямо в глаза напротив, а по его щекам уже снова потекли слёзы. — Я так люблю тебя, Намджун, и я обещаю, что мы вместе решим все проблемы! Мы можем пойти к психологу — он обязательно нам поможет. Мы со всем справимся, только главное не сдаваться, слышишь? Намджун кивнул, однако только потому, чтобы не расстроить ещё больше мужа. Он понимал, что ничего уже не исправить. Чимин снова уткнулся носом в его шею, твёрдо намереваясь ни за что не выпускать Намджуна из рук, и уже знал, что с утра, когда сон подарит им несколько часов успокоения, обязательно позвонит Хосоку и попросит помощи. Не могло быть так, чтобы эта проблема их сломила, поэтому Чимин сделает всё, чтобы спасти не только отношения между ними, но в первую очередь самого Ким Намджуна. Не дать ему утонуть в себе и никогда более не вынырнуть. Больше они не разговаривали, хоть Чимин продолжал периодически что-то бормотать. Намджун в один момент положил холодные ладони на чужую спину, но на этом остановился, не решаясь сделать что-либо большее. Он чувствовал опустошение, он чувствовал пожирающее его изнутри отчаяние, и всё, чего ему хотелось, это просто забыться наконец навсегда. А Чимин, прижимая его голову к груди и горестно всхлипывая, хотел только сделать его счастливым. На следующее утро, проснувшись одному в холодной постели, Чимин спустился в гостиную, и его ноги подкосились, колени ударились о паркет, а сердце, казалось, на этот раз точно остановилось. Он смотрел на мёртвое тело своего мужа, на лужу крови у его головы и пистолет в ослабшей ладони, и обессиленно заплакал. Его рыдания звучно отскакивали от каждой стены, словно вчерашнее признание на весь мир.

***

— Здравствуйте. Я хочу исполнить вам сегодня песню, которую написал для меня мой самый любимый человек. Пожалуйста, примите её хорошо, потому что ваши овации в этот раз будут принадлежать не мне. Чимин сжал в руках гитару, прикрыл глаза, чувствуя, как они болезненно наполнялись слезами, и, почти прижимаясь губами к микрофону, дрожащим голосом запел. Он пел песню, в строки которой скромно и очень незаметно превратилось его сердце, всё ещё и, видимо, навсегда, полное любви только к одному единственному человеку. — I want you to be your light, baby.