But you're not really fine

Ему больно. Дани видит это. Видит и почти срывается с места, готовый наплевать на мяч, на игрока «Бетиса» рядом с ним, даже на требующего передачи Васса. Он хочет бежать. Хочет оказаться рядом. Хочет поднять, успокоить. На деле же — останавливается и молча смотрит на то, как Черышев, морщась, поднимает руку, прося о помощи. Железный капитан. Каменный. Он отворачивается, когда Денис, хромая, идёт вдоль поля, и пытается забыть об этом — мало ли травм в футболе? Мало ли травм у него? Зачем волноваться о каждой из них? Резонно ли это? Не лучше ли сосредоточиться на важном, чуть ли не решающем матче? Но растерянность сковывает движения, повисает на ногах тяжёлыми кандалами, и Парехо то и дело невольно останавливается, поворачивает голову и смотрит в сторону скамейки запасных. Пусто. Ему больно. Внезапно становится страшно. Он же хрупкий, хрустальный почти — давно приметив это, Дани никому не разрешал играть с ним на тренировке жёстко. Не официально, конечно, но каждый сфоливший на Черышеве одноклубник получал уничтожающий взгляд и наставительный суровый выговор, а также молчаливое указание на то, чтобы в жизни больше не смел так делать. Эта непрописанная забота сводила Парехо с ума, но отказаться от неё он не хотел. Слишком велико было желание оберегать. Слишком рьяно он стремился к этому. А сейчас не уберёг. И кто в этом виноват?

***

К концу первого тайма раздражение, клубящееся после чужой травмы (впрочем, ощущающейся, как своей), берёт своё, и, направляясь широким шагом к выходу с поля, Парехо громко огрызается на мельтешащих вокруг уходящих игроков спортивных журналистов, нервно вытирая лицо футболкой. Он не знает, почему и какого хуя всё настолько бесит его, и останавливается, как вкопанный, когда на небольшом диванчике перед огромной плазмой видит неуклюже вытянувшего больную ногу Дениса и склонившегося над ним медика. Черышев поднимает голову, и их взгляды пересекаются, как в ёбаном бульварном романе, и в его ясно читается сожаление и вина. Парехо поджимает губы, проходя мимо так, будто и не волнуется нисколько, будто он ему не важен. Мелькнувшую в мутных голубых глазах боль он уже не видит. В раздевалке тишина. Дани молча смотрит перед собой, пока не осознаёт, что где-то сбоку шумит, злясь, Марселино и нервно переругиваются между собой футболисты. На самом деле, это его не интересует. Тот, кто его интересует сейчас, сцепив от напряжения зубы, поднимается с дивана и хромает к раздевалке, стремясь извиниться перед всеми за свой промах. — Простите меня, — громко говорит Черышев, перекрывая своим странным заявлением остальные голоса, и Парехо поднимает голову. Денис смотрит прямо на него. В его глазах всё ещё читается сожаление. Но теперь он видит в них и боль. — Успокойся и сядь куда-нибудь, — сварливо прикрикивает Марселино, и Черышев внезапно резко опускает напряжённые до этого плечи, вмиг как-то ссутулясь и точно становясь меньше. Парехо, как примагниченный, следит взглядом за тем, как, неловко потоптавшись на месте, Денис всё же идёт — но не к нему, как обычно, а куда-то в угол. — Ни у кого даже в мыслях не было тебя обвинять. Не ты виноват в том, что тайм выдался дерьмовым, да, Дани? Взгляд тренера пронзает его своим прямым, неприкрытым намёком, и Парехо, подобравшись, оскорблённо цедит: — Я, что ли, виноват в том, что наши игроки на пустом месте травму получают? Санти Мина рядом больно пихает его локтем под рёбра, но Парехо нетерпеливо отмахивается от него, с достоинством выдерживая тяжёлый, не предвещающий ничего хорошего взгляд Марселино. Тот едва заметно качает головой и быстро переводит тему, рассказывая о том, как кому предстоит действовать во втором тайме, чтобы вновь не проебаться по всем фронтам, а Дани не таясь смотрит на закрывшегося и уставившегося в одну точку где-то впереди Черышева, неосознанно потирающего больное колено. Становится стыдно. Он же никогда не думает перед тем, как что-то сказать, это его обычное состояние, Денис должен был, обязан был привыкнуть к этому. И Парехо убеждает себя в этом, когда, поднявшись, направляется к выходу за остальными одноклубниками, чувствуя спиной направленный на него взгляд. — Я сейчас, — бросает он вслед Гедешу, замыкающему строй, и португалец оборачивается и вопросительно смотрит на него через плечо. — Минуту, — поспешно заверяет Дани и закрывает дверь. Черышев разглядывает его исподлобья, осторожно, будто пытаясь оправдать самого себя и не дать упасть в его глазах ещё ниже, и Парехо, подходя ближе, внезапно опускается перед ним на корточки и вытягивает руку, осторожно касаясь пальцами холодного колена. — Больно? Денис медлит пару секунд перед тем, как выдохнуть честное: — Да. Дани обеспокоенно кусает внутреннюю сторону щеки, отпуская себя в его присутствии, накрывает колено всей ладонью, чуть сжимая его, и смотрит на Дениса снизу вверх. Тот прикрывает глаза и откидывается назад, слабо ударяясь затылком о металлическую дверцу, шепчет едва слышно: — Извини, я не знал, что так выйдет, Дани. — Заткнись, а, — беззлобно ворчит Парехо, и Черышев вздрагивает, на секунду ощущая на саднящем колене чужие губы. — На удачу. Денис глупо моргает, следя за Дани растерянным взглядом, когда тот выбегает из раздевалки, оставляя открытую дверь, а после поднимается, опираясь на шкафчик рукой, и идёт, хромая, к выходу к скамейкам. На удачу так на удачу. На мгновение фантомное ощущение чужих губ перекрывает невыносимо тянущую боль. На удачу.