But you're not really fine

Френки приезжает ночью. Точнее сказать, прилетает. Ещё точнее — возникает около дома Маттейса так внезапно, словно Аид, ступивший на землю за своей Персефоной. Взгляд у него тяжёлый, но такой же острый и немного насмешливый — де Лигт обречённо выдыхает, чуть сторонясь и давая Френки свободу. Когда тот проходит мимо, ненавязчиво касаясь плечом чужой груди, Маттейс чувствует слабый запах горького миндаля и на секунду прикрывает глаза. Френки — яд, разъедающий его изнутри. Маттейс сбежал от него из Нидерландов в Италию в надежде никогда больше не встретиться, но он нашёл его здесь, нашёл и больше не потеряет. Глупо было полагать, что от яда так легко излечиться. — Я сделал это. — Его голос до странного спокоен, но если прислушаться, можно услышать, как под ним скрывается дрожащая гордость за самого себя и самолюбивая уверенность. Френки останавливается у стола, опирается о него ладонью и разворачивается к Маттейсу, широко улыбаясь. — Я обошёл их всех. Де Лигт физически не может улыбнуться. Френки меняется в лице, и раздражение, мелькающее в светлых глазах, тут же сменяется обманчиво ласковой заботой. История повторяется. Нельзя было давать ему понять тогда, что тот раз что-то значил. Простодушная наивность в нём переплеталась с отточенной хитростью, и глупо было полагать, что он так просто оставит его в покое. Ведь в случае с Френки это невозможно. — Ты устал? — Маттейс опускает руки, когда де Йонг ужом скользит к нему, притираясь к груди и заглядывая в затуманенные сном и неестественно возникшим сейчас желанием глаза. — Матти, бедный, ты устал? Его ладонь скользит по бедру, Френки улыбается, когда прижимает Маттейса к столешнице, и тут же аккуратно касается губами напряжённой шеи. Де Лигт чувствует, что ещё немного — и этому влечению он поддастся. Потому что это — агония. Невелика рана, нанесённая ядовитыми клыками, но вопреки всему она приносит удовольствие, а гибель кажется приятной негой. — Зачем ты пришёл? — его голос хриплый, а пальцы, впившиеся в край столешницы, белеют от напряжения, потому что грёбаный де Йонг внезапно опускается слитным движением на колени и касается ладонью внутренней стороны бедра. Помогите мне противостоять ему. Френки поджимает губы и тихо выдыхает, прикрывая глаза. В неровном свете ламп Маттейс видит, как трепещут слишком длинные для юноши ресницы, и этот трепет, эта дрожь сводит его с ума. Он с трудом отрывает руку от спасительной столешницы и вплетается пальцами в светлые волосы, едва удерживая себя от того, чтобы не рвануть за них и не увидеть, как по чужому лицу пробегает тень боли. Честно, он ненавидит его. В Ювентусе его ориентиром, его путеводной звездой стал другой человек, и Маттейс искренне предполагал, что забыл то, что было в Амстердаме и что можно было списать на случайность, но здесь, сейчас, когда Френки вновь улыбается и глядит на него снизу вверх, когда его ладони покровительственно лежат на его бёдрах, а дыхание так непозволительно близко к низу живота, он понимает, что забыть это невозможно. Аспид уже впился в него. Это всё сон, длительный, но до безумия приятный. Маттейс захлёбывается стоном и впивается ногтями в тонкую кожу головы, когда Френки берёт его сразу до половины и даже не отстраняется, хоть на глазах, блеснув, показываются слёзы. Они обжигают бледную кожу, и де Лигт, не удержавшись, касается скулы пальцами свободной руки, позволяя себе нежность, которая, он знает, потом убьёт его. Матти, бедный, ты устал? Голос Френки звучит в ушах слишком отчётливо, прокручивается в голове нон-стопом, и Маттейс понимает, что сходит с ума. Он толкается в податливое горло и с удовольствием ощущает, как Френки глухо стонет, а от его вибрации поджимаются пальцы на ногах. Он кончает практически сразу же, не давая Френки даже дёрнуться, и тот кривит губы, недовольно упираясь ладонями в его колени. — Зачем ты пришёл? — повторяет Маттейс, следя за тем, как де Йонг вытирает рот тыльной стороной ладони и поднимается на ноги. — Это было в прошлом. Ты не имел права приходить ко мне просто так. — Прошлое имеет свойство возвращаться, — мурлычет Френки ему на ухо и тяжело опускается на диван. — Порадуйся за меня. Маттейс смотрит на него мрачно, и запах миндаля забивается в нос, мешая дышать. Он здесь заведомо проигравший. Нежность убила его, благоухая горечью и распространяясь по венам гибельным ядом. Нежность вынудила его приласкать. — Я рад за тебя, — цедит он, надеясь, что звучит искренне и что растерянность, сквозившая в его голосе, не проявляется сейчас. Френки недоверчиво суживает глаза, и Маттейс впервые замечает, как его лицо на секунду искажается — то ли от сожаления, то ли от обиды. Может ли аспид убить самого себя? Вряд ли, но ведь Френки де Йонг — грёбаное исключение во всём. Маттейс качает головой, подходя к нему, опускается перед ним на корточки, опираясь локтями о чужие колени. Френки заинтересованно следит за ним, поджимая тонкие губы, в уголках которых блестит сперма. — Я действительно рад, — мягко говорит де Лигт, и Френки безмятежно улыбается. — А теперь уходи. Улыбка не пропадает, да и безмятежность тоже. Де Йонг даже не кажется удивлённым, так, скорее разочарованным (самую малость) и обиженным (чуть-чуть). Он молчит, не двигаясь, и Маттейс повторяет: — Уходи. Не смей больше появляться здесь. — Я нужен тебе, — уточняет Френки, замечая, как глаза напротив темнеют, и поспешно вскакивает на ноги, заставляя де Лигта отпрянуть и подняться. — Ты не можешь меня прогнать. Я летел к тебе из Монако. — Проваливай, — рычит Маттейс, не сдерживаясь, и Френки изучающе разглядывает его лицо, а после пожимает плечами. — Если позвонишь — я не приду. — Я не позвоню. После того, как закрывается дверь, Маттейс распахивает окно настежь. Летний ночной ветер приносит с собой запах горького миндаля.