Песнь гренландских китов

Пронзительно стонут, в отчаяньи бьются о скалы Киты, разрывая моря плавниками. Они одиноки, другим подавая сигналы, Поют о любви, как и мы временами.

      Завернувшись в шерстяной, уже порядком потрепанный плед, сидя на скрипучем, покрывшемся малахитовым мхом от старости деревянном кресле, своими ободранными ножками утопающем в сыпучем песке, вглядываюсь в сумрачный горизонт. Обхватив себя продрогшими конечностями, откидываю голову на спинку, не желая уходить, вслушиваюсь в шумящее, словно негодующее на меня, море, волны которого угрожающе замахиваются, ведомые леденящим ветром, но также быстро разбиваются о толщу чернеющей воды. В ней отражаются насупившиеся хмурые тучи. Они торопятся уйти отсюда, сбежать, покинуть это тоскливое место, оставляя меня почти в полном одиночестве. Им нет ни до кого дела, безразлично бушующее море и я – крохотная сгорбившаяся точка на фоне бледного песка. Хотел бы чувствовать нечто подобное, вернее совсем не чувствовать, раствориться в плескающейся черным жемчугом воде, ожидая, когда потоки течения унесут меня из этой долины отчаяния. Но я не могу уйти. Мне суждено ждать. Вот уже третий, черт возьми, месяц… Как я ненавижу себя за ту нелепую ссору перед твоим выходом в море, настолько бессмысленную, что причины даже намеком не всплывают в океане воспоминаний. Единственное, что врезалось в памяти, это мои злые слова, скорее крик бешенства: «Уходи». Ты тогда лишь молча развернулся и ушел. В море. Кто-то из твоих многочисленных дружков позвал тебя подзаработать ловлей рыбы, но я точно знал, что торгуют они отнюдь не ей… Гренландский кит относится к вымирающему виду. Такое огромное, сильное животное, предстающее для меня квинтэссенцией мудрости Мирового океана, оказалось совершенно бессильно перед человеческой жестокостью и алчностью. Это безмятежное существо, оберегающее воды Северного Ледовитого океана, скрывается так глубоко, чтобы выжить, лишь изредка поднимая свое необъятное могучее тело на поверхность, насыщая легкие кислородом, после чего погружается вновь. Киты, словно боги, нисходящие до нас, смертных, наблюдают, иногда содрогаясь в душераздирающем вое-песне, обозначая свое существование, как бы отпуская наши грехи. За все время, которое я проживаю на острове Зильт, они никогда не посещали воды Северного моря. Сейчас все мое естество разрывается от крика морских гигантов, которые поодиночке приплывают точно наблюдать за мной. Их голоса подобны рыданиям, только плакать они не могут, зато могу я. Неровные влажные дорожки в немом молчании остаются на коже, из-за чего она, терзаемая иглами морозного воздуха, обветрилась и погрубела. Но молчу лишь я – море кричит. Оно надрывается в рычании, в непонимании мечется, словно пойманный в силки зверь, бьет лапами-волнами о возвышающиеся скалистые прутья клетки, а после только в покорной усталости накатывает на песчаный берег, будто выбившееся из сил от безустанных, но бесплодных попыток и разочарования. Я не меньше разочарован и разобран на мельчайшие частички, поверь, море. Но море не думает успокаиваться, защищая от незримой опасности своих драгоценных детей. Я же тебя уберечь не сумел… Ты всегда выделялся среди остальных: немного нелепый в своей угловатости, улыбающийся чересчур широким ртом, из-за чего так рано получил морщинки-лапки у своих невозможных глаз, постоянно ледяные пальцы, я безумно любил греть их в своих ладонях в умиротворенной тишине. А еще я любил тебя. И сейчас люблю не меньше. Ты, подобно киту, такой же ребенок моря, о чем вопила аквамариновая радужка и рассудительный не по годам взгляд. Всегда справедливый и дотошно честный – лучшие качества. А еще твой авантюризм и вера в лучшее. О, это была излюбленная тема для ссор: прожженный реалист и невозмутимый романтик. Ненавижу себя за бессилие. Ненавижу себя без тебя. Помню, в каком недовольстве были твоя матушка и мой отец, как рьяно ты сражался за нас обоих, за наше общее будущее, которого мы так жаждали. Тогда первый и последний раз видел тебя в ярости, сейчас был бы счастлив увидеть даже эти эмоции, лишь бы ты был рядом. Нам пришлось съехать из центра городка, поселиться близ шумящей стихии в скромном, но добротном жилище. Мы почти никак не общались с семьями, но спустя месяц твоего отъезда они поочередно стали меня навещать: раза два-три в неделю, подолгу сидеть рядом и молчать, после, в такой же оглушающей тишине, опустив на мои вздрагивающие от неожиданности плечи твердую руку, уходить. Они тоже беспокоятся о тебе, видимо, успели свыкнуться с мыслью о нас в связи с истечением срока давности конфликта, но не с мыслью о твоем отсутствии. Я прихожу сюда каждый день, завернутый в плед, даже не занося в дом прогнившее в некоторых местах от влажности деревянное кресло, в одно и то же время, в одно и то же место. Море по традиции встречает меня резкостью хаотичных в своем движении волн, словно терзая себя вместо меня. Я же будто безучастен ко всему, опустошен, погружаюсь все глубже в свои мысли, воспоминания, точно гренландский кит, уходя от внешнего мира и скрываемого им проблем, утопая в своем внутреннем. В нашем мире.

***

      Наша первая встреча, знакомство… Ты так заразительно смеялся над моим неумением складывать бумажные самолетики, что не оставалось никакого желания обижаться на тебя, только улыбаться вместе. Отношения, начавшиеся так несерьезно, переросли в невыносимое чувство, о котором хочется кричать так громко, чтобы киты, безмятежно ласкаемые толщей воды, встрепенулись, услышали и подхватили мои чувства, донесли их до тебя. Но на деле они лишь неистово воют, забирая всю боль, причиняя все больше новой. Это непрерывный круг, я не могу из него выплыть, с привязанным камнем поперек груди тону все глубже, увереннее подбираясь ко дну, но пока не достигая его. Не думай, я совершенно точно помню все, чему ты меня учил: сначала складка посередине, к ней – загибаются два верхних уголка, еще раз, складываем по складке треугольниками внутрь, отгибаем крылья, запускаем. Только вот предательские пальцы никак не перестанут дрожать, а ветер – жадно вырывать бумагу из рук. Когда же подобие бумажного самолетика все же выходит, он никак не в силах пробить морской барьер из раздраженных таким вторжением волн, подхватывающих белоснежное олицетворение тебя на своих пенных гребнях и разбивающих о несгибаемую толщу воды. До меня доносятся лишь брызги – воспоминания о нем. Как и о тебе. Даже если бы ему удалось пробиться к самой сути морского гнева, обойдя волны-препятствия, то его растерзали бы в клочья оголодавшие чайки-стервятники, принимающие самолетик не как флаг примирения, а как соперника в борьбе за любовь Северного моря. Я всегда здесь, слушаю, как ворчит еще сонная стихия, как ретивый ветер сдувает крупицы песка, разнося их по всему побережью, после чего частицы кварца звучно осыпаются, ударяясь о камни или же о своих собратьев. За острыми, в некоторых местах уже заиндевелыми скалами срываются на вопли чайки, перекрикивая друг друга, точно пытаясь сообщить нечто важное, не терпящее отлагательств. Хоть я и пытаюсь сидеть совсем бездвижно, но деревянная рухлядь надрывно скрипит и потрескивает, как несмазанные петли двери. Где-то очень-очень далеко слышится зов кита: он будто спрашивает что-то, отчетливо произнося слова просьбы-вопроса, но до меня доносятся лишь обрывки невысказанных слов, воем летящих и легко касающихся начавшего уже неистовствовать моря. Возможно, он говорит с чайками, спрашивает у них о тебе и обо мне, а они наперебой рассказывают ему все-все, потому что способны заметить гораздо больше, чем люди. Все эти разрозненные звуки, приправленные моей внутренней тишиной, сливаются воедино, создавая особенную абстракцию мира в разлуке с тобой. Ты не в первый раз выходил в море, однако всегда возвращался в течение нескольких недель, которые я проводил в радостном предвкушении, что в следующий раз мы непременно отправимся туда вместе. Да, я далеко не мечтатель, но именно ты влияешь на меня подобным образом. Третий месяц уже подходит к концу…       Нашим любимым местом на Зильте был маяк, с несколько потрескавшейся в некоторых местах краской, необычайно холодный, но до сжимающегося сердца родной. Конечно, он не был заброшен, но мы всегда могли договориться со смотрителем, желающим побольше времени проводить с семьей. А мы желали проводить его друг у друга под боком, деля на двоих единственный старый, но ценный на воспоминания плед, который пусть и не согревал должным образом, но создавал атмосферу полного единения, точно вторая кожа. Одно тело и две души в нем. Ты был постоянно холодным, хоть и не замечал этого, но моего тепла всегда хватало на обоих. В некоторых местах на шерсти прослеживались вкрапления, выжженные неосмотрительно оставленными тлеть сигаретами, которые ты так ревностно берег от меня. Вернее, меня от них. Еще по юности я был уверен, что они просто ужасно дорогие, поэтому мне не перепало ни одной, однако позже, узнав об их ничтожной стоимости, понял, что таким образом ты пытался оградить меня от своей вредной привычки. Глупо и по-детски, нелогично. Но в этом весь ты. Хотя нет, я ни на шаг не отстану в этих качествах от тебя, это уж точно. Два сапога пара. Летом мы скрывались, казалось, от всего человечества на склоне одинокого холма, в эту пору года устланного нефритовым морем слегка колких от сухости трав, источающих головокружительный аромат. Первый раз, открыв для себя это сказочное место, ты сплел мне венок из вездесущего шиповника, долго смотрел в глаза, после чего внезапно сжал мои плечи своими длинными ледяными пальцами и опустил на измятую растительность. Нагнувшись, схватил за подбородок и мягко поцеловал. Тягуче медленно, сногсшибательно искренне. Мы нежились, касались друг друга и так безумно целовались впервые именно на том пресловутом холме, под шелест смеющихся трав и скрип поглядывающего своими родонитами шиповника, под благоухание смеси зверобоя, тимьяна и подбадривающего нас моря. Наши тела идеально подходили друг другу, словно когда-то давно были одним целым. Я касался твоей влажной и холодной кожи немного загрубевшими подушечками пальцев, ты выцеловывал мою шею слегка потрескавшимися губами, я бы не удивился, улыбайся ты в это время так тепло и заразительно, что я захотел бы раствориться в тебе. Но тогда именно ты растворялся во мне. Мы двигались, возможно, чересчур резко, быстро, но именно это казалось в тот момент таким нужным и правильным. Сбившееся дыхание, глаза в глаза, ты загребаешь ногтями прогретую солнцем землю, оставляя после себя лишь полосы поникших растений. Срываешься, вскрикиваешь, словно гренландский кит, закатываешь глаза… Я притягиваю тебя, не отпуская, точно боясь прервать необходимый нам обоим телесный контакт, вжимаю тебя в себя, ты отражаешь мои действия. Шиповник стыдливо прикрывает зеленью листьев свои алеющие щеки цветов. Подмятая нами трава, вероятно, заходилась бы в недовольстве и негодовании, однако она только покорно молчала, едва терзаемая особо сильными порывами ветра. Ты курил свои сигареты, свободной рукой накрыв горячие пальцы моей. Их запах гармонично вписывался в уже сформированный аромат прогретых трав и соленого моря, он точно навсегда впитался моей кожей, оставляя солнечный отпечаток нашей юности. Тебе нравилось проводить вечера именно здесь, где сейчас сижу я в ненавистном скрипучем кресле. Мы разводили на берегу костер, садились по обе стороны подле него, стараясь не пропускать разыгравшийся ветер, защищая наш очаг, подносили ладони, отогреваемые жаром танцующих язычков пламени, затем соприкасались ими, переплетая наши пальцы, сдавливая друг друга до побелевших костяшек, пока огонь не становился невыносимо обжигающим. Тогда мы отскакивали по разные стороны и безмятежно улыбались. В абсолютном безмолвии. Только всплески волн и треск искрящихся поленьев сливались в симфонию тишины. Это был наш ритуал, после которого мы садились рядом на прохладный песок и просто вглядывались в даль моря в ярко-алых резвящихся лентах, украдкой посматривали друг на друга...

***

      Бумажный самолетик, изорванный, размокший, но еще узнаваемый, прибило к берегу. Чайки, казалось, скрылись по своим важным делам, лишь изредка до меня доносился их отчаянный возглас и тут же стихал. Скоро в права обладания этим островом вступит зима, покроет коркой льда непокорное море, заковав его прочными путами, и ты не сумеешь вернуться. Я так боюсь этого, всей душой ненавижу еще не покорившую эти места зиму, мне страшно от осознания того, что ты никогда больше не посмотришь на меня в упор, не улыбнешься большим нелепым ртом, не прикоснешься ко мне, не заключишь в свои объятья. Все мое нутро точно скручивалось, мышцы были до предела напряжены, челюсть до боли сжата. Хотелось кричать, истерить, биться о песок головой и руками, топтать разбушевавшееся море, словно это оно виновато в том, что тебя нет рядом. Но я лишь судорожно сжимал плед, силясь дышать хотя бы через раз, и всматривался вдаль, пытаясь разглядеть очертания чего-то еще помимо туманной сереющей пустоты. Сегодня было нечто странное в спокойном движении стихии, она, будто устав бороться, смирилась и лишь безмятежно покачивала своими волнами, пытаясь все дальше и дальше достать ими до берега, все больше и больше песка зачерпнуть. Море точно волновалось за меня, как обеспокоенная мать переживает и оберегает свое дитя, старалось поглотить меня, спрятать, скрыть от страданий и всепоглощающей тоски. Но волны никак не доставали меня, отчего раздосадованное море повторяло свои попытки снова и снова. Совсем рядом послышались стоны, переливающиеся различными тембрами, – разговор на глубине нескольких сотен метров. Сегодня гренландский друг был не один, возможно, поэтому море выражало такую безмятежность. Их пение становилось все отчетливее, они словно подплывали ко мне, пытаясь что-то сказать, но я не мог понять ни слова, о чем ужасно жалел в эти минуты. Безразличный усталый взгляд со всем тщанием вглядывался в саму суть Северного моря, силясь увидеть на воде тени гигантов. А голоса слышались все громче, мое сердце стучало все быстрее, пытаясь вырваться из оков обременяющего его тела. Песнь китов сливалась в унисон с толчкообразными выбрасываниями крови по сосудам, вся эта композиция била по нервам. Хотелось рвануть в море, узнать у мудрых животных про тебя, извиниться за всех людей, которые так рьяно стремятся уничтожить водных защитников, но трезвое понимание, что мне никто не ответит, билось загнанным зайцем в мозгу. Впервые я увидел их. Изящное мощное тело вынырнуло, рассекая беснующееся от такого отношения море, плавно заскользило по агатовым волнам, уходя обратно в непроглядную глубину, ударяя огромным хвостом о толщу воды, выпуская мириады бриллиантовых брызг, орошающих поверхность с нежным звучанием. Вслед за ним поднялся второй, звучно вскрикнул, на порядок выше первого, и так же скрылся. Они, словно малые дети, резвились, погружаясь и возвышаясь над волнами наперегонки, пели, казалось, друг другу. Я был поражен этими существами, исполинами неизведанного подводного царства, таящего в себе еще стольких удивительных, даже волшебных существ, что человечество за все время своего существования не сможет их разгадать. Пожалуй, оно и к лучшему. Гренландские киты красовались своими четкими линиями, сияющей графитовой кожей, необычно изогнутым, точь в недовольстве, ртом, создавалось впечатление, что они искривляют свои «лица» в несколько надменном выражении, показывая свое превосходство, коим, безусловно, и обладали. Однако их сложно назвать снобами, наблюдая за своеобразной игрой в салочки. Такие гигантские и мощные снаружи, но такие ранимые и беззащитные внутри, так же страдают, так же любят… Песнь китов завораживала, продолжалась до самого захода солнца, после чего их голоса стихли, сливаясь с шумящими волнами. Я совершенно потерял счет времени, наблюдая за парой титанов, не заметив, как окончательно продрог, ведь шерстяной защитник от холода почти полностью съехал на песок, покрывая только ступни, утопающие в острых частичках кварца. Завернувшись в плед, спешно побрел до нашей хижины, никак не отпуская в голове картину поющих китов, стараясь вбить ее, боясь забыть или проснуться на утро с осознанием того, что все было сном. Привычным движением щелкнул приемник, который сначала недовольно зашипел, не желая иметь со мной дел, отказываясь работать по прямому назначению, но затем все же сдался, прокручивая вечерние новости. Радио шумело фоном, создавая впечатление бурлящей красками жизни, пока я заваривал кофе в турке. Рядом, на столе, лежала начатая пачка твоих любимых сигарет, оставленных, наверное, чисто случайно, однако я не спешил их прятать или выбрасывать, хотя они уже давно отсырели, находясь в открытом состоянии. Воспоминание о тебе перебили сегодняшнее событие, и я вновь погрузился в себя… Очнулся лишь когда кофе стал выкипать с характерным шипением, механически заученным движением перелил ароматную жидкость в кружку, обжигая оной руки. Поднес к губам, вдохнул, сделал первый глоток. Хреновый кофе. Ты делал его гораздо лучше. Опершись о край стола, смежил веки и стал медлительно потягивать горячащий напиток, пока мозг не зацепился за фразу из приемника: «Контрабандистов, пытающихся сбыть ворвань* и китовый ус, принадлежащих гренландскому киту, удалось перехватить в момент передачи товара… Их ждет суровое наказание в виде… Операции содействовали... Избежали забоя две самки с детенышами, являющиеся целью преступников на этот раз…». Снаружи послышалась характерная сирена Wasserschutzpolizei**, тихие разговоры, из которых расслышать удалось только слова благодарности и хрипящий ровный голос. До боли в груди знакомый голос. Секунда – ослабевшие пальцы выпускают тяжелую ношу с горячим содержимым, еще одна – керамика с характерным дребезжанием рассыпается на осколки, кипяток заливает пол, затекая под босые ступни, еще – я немедля срываюсь с места, ударившись бедром об угол стола, последняя – берусь за ручку двери и тяну ее на себя. — Прости, что заставил ждать, — говоришь тихо, но от меня не ускользает ни единого слова, интонации. Я, словно оголодавший, набрасываюсь на тебя, колочу в грудь, как безмозглая истеричка, прижимаю к себе, оставляя влажные пятна на одежде. Ненавижу тебя, что заставил ждать, поточу что безмерно люблю тебя. Чертов ублюдок. — Чертов ублюдок, — шепчу, дублируя свои мысли. Ты обнимаешь. Такой неизвестной науке геометрической фигурой мы вваливаемся в дом, напрочь забывая про распахнутые двери. Прижимаешь к стене и нежно накрываешь мои губы своими. — Я так долго ждал тебя, боги, — нужно было время, чтобы отдышаться. — Думал, сойду с ума, окончательно и бесповоротно. Ты молчишь, я молчу. Все совершенно правильно, теперь все так, как должно быть всегда. — Каждый проклятый день морские гиганты пели, хотя раньше никогда их не слышал в наших краях. Сегодня даже сумел разглядеть двух китов на расстоянии всего около километра от берега, — говорю, не отрывая от тебя взгляд, точно ты можешь исчезнуть, раствориться в одночасье. — Возможно, кто-то из тех ребят, коих нам удалось спасти, приплыл сказать спасибо. Они могут быть благодарными, чего не скажешь о множестве людей. Извини, что не сказал ничего о своей новой работе, был уверен, что все пройдет гораздо быстрее. — Замолкни уже наконец, — упираюсь лбом в его грудь, никак не желая покидать такие уютные объятья. Все верно, теперь мы вместе. Навсегда.