Крепостная актриса Санька

Ровно год назад в такое же ясное весеннее утро Владимир покинул родительский дом после того, как из Петербурга курьер доставил в имение депешу с приказом срочно явиться ко двору младшему Татищеву. Император Николай подбирал окружение своему совершеннолетнему сыну Александру, которого буквально в ближайшее время планировал ввести в Сенат после принятия тем присяги. Наследнику-цесаревичу требовались адъютанты, секретари, слуги. Император, буквально перебрав всех поименно, остановился на нескольких. В этот список попал и Владимир Петрович Татищев. Пройдя собеседование и доказав свою лояльность государю-императору, он был приближен к наследнику в качестве личного курьера. Владимир хоть и мечтал о службе при дворе, но на такую честь даже не рассчитывал. И вот как год он уже не был дома, а только обменивался письмами с отцом. Он знал, что дела в имении идут прекрасным образом — земля родит и рожь, и пшеницу, и овес, клевера на лугах предостаточно, чтобы содержать большое стадо. Овцы, козы, коровы — всего хватало в хозяйстве. Деньги были беспереводно, чтобы доставало и на дом, и на театр. К тому же Владимир получал приличное жалованье, на жизнь был обеспечен средствами, а кутить некогда было — работой был загружен. Так, иногда, только вместе с самим наследником на охоту или в путешествие куда, так ведь опять же за государственный счет. — Рассказывай, рассказывай, — поторопил сына Петр Николаевич. — Батюшка, я попрошу, как в сказке. Вы бы меня сначала напоили, накормили, а уж потом рассказывать бы заставляли. — Конечно, конечно. Все будет. Я уже распорядился, чтобы стол Наталья накрывала, и обед подавала раньше времени. С дороги ведь проголодался? — Когда успел? — хитринка появилась в глазах Владимира. — Успел! — рассмеялся граф. — У меня свои осведомители есть. Ждали тебя. Только вот час твоего приезда был неизвестен. — Вот так, значит? Я хотел сюрпризом приехать. А вы знали, оказывается, — попытался обидеться Владимир. — Не сердись, сын. Это Его Величество депешу прислал с курьером, что тебя Александр Николаевич на побывку домой отпускает. Вот мы и ждали. — Хорошо, вот пообедаем, и расскажу вам все обстоятельно — о службе, все, что смогу, о житье при дворе. — А как с девушками? — И о девушках все расскажу. Только некогда мне было с ними шуры-муры крутить, да о Софье Николаевне я старался все время думать. Петр Николаевич задумался, слегка приподняв уголки рта, то ли усмехаясь, то ли улыбаясь. — К Софьюшке тебе, конечно, заехать стоит. Только, по-моему, не ждет она тебя, замену нашла в лице соседа нашего, — продолжил он невесело. — Только, насколько я помню, вы и не обещали друг другу ничего, так, детские игры и первая влюбленность. Или я не прав? — Правы, батюшка, вы как всегда правы. Мы с Софьей Николаевной, действительно, никаких клятв друг другу не давали, поэтому я и думал о ней, как о подружке, с которой посплетничать и посоветоваться можно, — рассмеялся радостно Владимир, ему совершенно не хотелось обременять себя какими бы то ни было обязательствами по отношению к девушке. — Значит, посплетничать? — хитро прищурился Петр Николаевич. — Обязательно, батюшка! — Владимир снова рассмеялся. — А чем, вы думаете, мы при дворе занимаемся — сплетничаем, интриги заворачиваем. Так за разговором они подошли к столовой, где проворные девушки уже расставили приборы и готовы были по первому требованию наполнить тарелки и налить бокалы. — А Наталья все так же отменно готовит, — не удержался Владимир и с полным ртом похвалил кухаркин расстегай с рыбой. — Ты хоть прожуй для начала. — Нет, во дворце так вкусно не кормили, — радовался Владимир, подцепляя ложкой наваристый суп. После обеда отец с сыном уединились в кабинете графа. Владимир с самого детства любил эту небольшую прямоугольную комнату с четырьмя удобными креслами возле каждой стены, маленьким столиком красного дерева посередине и высокими французскими окнами, занавешенными тяжелыми портьерами, что придавало ей несколько мрачноватый вид. Но здесь по полкам были разложены награды не только его отца, но и дедов и прадедов, а также украшения его покойной матушки. Не признавал Петр Николаевич сейфов, считая, что должно быть украдено, то будет украдено. Но при этом сейф в спальне, встроенный в стену с замком и мудреным кодом, все же имел и хранил там векселя, долговые расписки, ассигнации и прочие ценные бумаги. Граф налил себе коньячку французского, к которому пристрастился во время кампании с Бонапартом. Именно там, во славном городе Париже, куда его занесло вместе с войском императора Александра, первый раз и попробовал этот божественный напиток. А до этого все шампанским баловался, как и положено гусарам во время их распутных гулянок. Не думал он, что его старший брат и наследник всего богатства и титула Татищевых сгинет по время войны двенадцатого года. Готовил Петр Николаевич себя только к воинской службе. Ан, нет, после возвращения на Родину пришлось осесть здесь, в имении, с престарелыми родителями, жениться. Вон и сына какого родил и воспитал! А пристрастие к коньячку осталось. И теперь, как только появлялась оказия, ему доставляли коньяк непременно из Франции. Владимир, не любитель крепких напитков, потягивал из пузатого бокала крымское «Мускат розовый», дорогущее. Но Петр Николаевич специально выписывал его из столицы для любимого сына. Владимир, сидя в кресле и покачивая ногой, обстоятельно рассказывал о своей службе при наследнике-цесаревиче, о его привычках, пристрастиях. И почти ничего, совсем ничего не говорил о себе. Впрочем, Петр Николаевич знал и из писем, и из докладов доверенных людей, что сын чести отца не посрамил и вел себя достойно в течение прошедшего года. В особняке Татищевых в Петербурге почти не бывал, жил во дворце, где у него была небольшая комната, рядом с покоями наследника, им обоим так было удобно: цесаревичу — Владимир всегда под рукой, а у второго всегда было место и время, чтобы отдохнуть. — Ну вот, пожалуй, и все, — Владимир пожал плечами. — Больше и рассказывать, собственно, нечего. Кроме того, мне всегда готов помочь советами наставник наследника Жуковский, поэтому больших ошибок, надеюсь не совершить и в дальнейшем. Расскажете, батюшка, лучше вы, как этот год прожили? — Скучал очень. Несколько раз порывался все бросить и в Петербург к тебе приехать. — Что же вас удерживало от столь решительного шага? Я же знаю, что вы не большой любитель путешествовать, — Владимир вопросительно выгнул бровь. — Скорее не что, а кто, — Петр Николаевич улыбнулся каким-то своим воспоминаниям и добавил еще янтарной жидкости в свою рюмку. — И кто же этот кто? — поинтересовался младший Татищев. Уж больно ему хотелось услышать рассказ из первых уст, а не сплетни дворовых. — Соловей мой, — граф прихлебнул коньячку и продолжил: — Только благодаря его пению и смог продержаться без тебя. Он не лгал, Петр Николаевич был очень привязан к своему сыну. После смерти жены он так и не женился во второй раз, хотя и девушки ему нравились, и он девушкам нравился. Не смог он привести в дом новую супругу — мачеху своему любимому сыну! Вот и пришлось ему стать для него и отцом, и матерью. Но он никогда не жалел об этом, видя, каким примерным сыном вырос Владимир. — Откуда взялся у вас этот «соловей»? Не припомню я такого мальчишки у вас ни в Разгуляевке, ни в Раздольном. Или из какой-то отдаленной деревеньки привезли? — Нет, — граф сделал еще небольшой глоток и продолжил, помолчав: — У помещицы Замащиковой купил почти полгода назад. Четыре месяца уговаривал продать мне пастушонка, подарки дорогие дарил, на представления театра приглашал. Кое-как уговорил. И не ошибся — талантлив оказался мальчишка, хоть петь, хоть на сцене представлять. Здоровьем только хиловат, не то, что наши мужички, пришлось комнату ему выделить на господской половине дома. В людской не смог он прижиться вместе со всеми, сразу хворать начал. Те здоровые, им всем жарко, окна-двери пораскрывают настежь, а он простудился раз, да два. Ну, я его и забрал. Так и голос мог потерять. А без голоса зачем он мне нужен. — Батюшка, а вы не боитесь, что у него голос, о котором вы так печетесь, может сломаться? — хмыкнул Владимир. Ревностно как-то стало внутри, что замену ему смог отец найти так быстро. — Нет, — Петр Николаевич заулыбался. — У мальчика ломка голоса уже прошла, я разговаривал с доктором в уезде, его пением можно нагружать на полную. Да и годок ему уже идет восемнадцатый. Ты его не ставь рядом со Степаном-конюхом. И Петр Николаевич рассмеялся своей шутке — со Степаном любого было трудно рядом поставить. Владимир тоже улыбнулся, вспомнив добродушное лицо здоровяка-конюха. — А как вы его у Замащиковой обнаружили? Мы ведь раньше с ними не были дружны, — продолжил он дальше выпытывать. Граф покачал рюмку с коньяком, поднес к носу, чтобы вдохнуть аромат напитка, неспешно отхлебнул и продолжил. — Ты как уехал, такая тоска на меня навалилась, хоть за тобой в столицу езжай. Вот я, чтобы развеяться, отправился верхом на прогулку. Задумался и не заметил, как в лес к Замащиковым заехал. А этот шельмец идет по лесной тропинке и, никого не стесняясь, в полный голос поет: «Еду, еду, еду к ней, еду к любушке моей». Да как поет, заливается, голос звонкий, чистый! И еще и пританцовывает. Я спешился и танцевать с ним начал под его пение, настроение сразу улучшилось. Спрашиваю, отчего он тут, в лесу, соловьем заливается, а он отвечает, что коровенку, отбившуюся от господского стада, разыскивает. Мол, они на его голос откликаются своим мычанием. И, впрямь, нашли мы его коровенку тогда довольно быстро, откликнулась, замычала. Я у него выспросил, чей он, откуда. Долго уговаривал владелицу, все не соглашалась. Но как только слух прошел, что пастушонок стал ее девок дворовых портить, сразу его и продала. — А как твоего пастушонка Леля зовут? — поинтересовался Владимир. — Почему Леля? — удивился Петр Николаевич — Это с легкой руки господина Островского теперь всех пастушат Лелями кличут! — А моего Леля зовут Александром, а кличут Санькой. Да что мы все о нем!.. Сейчас вот допьем винцо и поведу я тебя на репетицию спектакля. Ты мне подскажешь, кого на роль Джульетты назначить, а то мне эта не нравится, и та не хороша.