Только голову запрокинь

Расчерченный ажурными тенями потолок ритмично покачивался над Сашей, сумеречные узоры скользили, перетекали один в другой. Это было красиво. Хотелось бездумно смотреть на игру теней, затеряться в ветвистых переплетениях. Саша от сильных жестких толчков проезжал спиной по скользкому холодному шелку, бился макушкой об изголовье кровати, но не позволял себе отвлечься и бездумно любоваться воздушной вязью. Нельзя просто лежать. Нельзя показывать, как хочется, чтобы побыстрее все закончилось. Меньшиков не любил, когда Саша не выказывал никакой реакции, и Саша очень старался, чтобы недовольство Олега не обрушилось на него. Нет, его никто не бил, конечно. Собственно, на него и голос-то не повышали. Но это было и не нужно, больше всего на свете Саша боялся вызвать неудовольствие Меньшикова, поэтому в постели очень старался, даже если уставал после спектакля. — Все хорошо? — голос спокойный, ровный, будто Меньшиков не сексом занимается, а у себя в кабинете беседует с подозреваемым. Это так называется. Беседовать. Сашу передернуло, внутренне, конечно, о том, чтобы проявить свое истинное отношение внешне он и помыслить не мог, вряд ли даже осознавал его. — Саша? — прохладные, даже сейчас пальцы, очертили подбородок, сжали, требуя ответа. — Хорошо, — он вскинул ресницы, посмотрел прямо в черные провалы глаз. Лицо скрыто тенями, но никакой легкости и ажурности, словно над ним нависла театральная маска трагедии. Саша постарался улыбнуться, глядя в скрытое тенями лицо, погладил запястье, следя за тем, чтобы не показалось, что он пытается оттолкнуть руку. Этого Олег тоже не любил, не то чтобы Саша сопротивлялся даже в самом начале их отношений, но экспериментировать он не пытался. — Мне нравится, продолжайте, пожалуйста, — он бы хотел увидеть лицо над ним, чтобы понять, получилось ли, не сердятся ли на него. Послышался тихий вздох: — Сашенька. — Толчки стали резче, дыхание над ним тяжелее, Саша не выдержал, с присвистом выдохнул, сквозь стиснутые зубы. Меньшиков замер, тяжесть, придавливающая к кровати исчезла, Олег отстранился, подхватил Сашу под колени, потянул на себя. По груди скользнули две ладони, задевая соски, Саша это не любил, слишком остро реагировал, а терять над собой контроль не хотелось. Вдруг сделает или скажет что-нибудь неправильное. Олег склонился над ним, к самому лицу, так что Саша увидел глаза и сплошную черноту в них, различил, как подрагивают крылья носа, поблескивает полоска зубов. Потом его поцеловали, сначала коротко, словно бы случайно мазнули по губам, потом настойчиво, жадно. — Ну же, мальчик, — одна рука на груди, поглаживает, ласкает, другая вниз, к паху. — Сашенька… Пальцы на члене умелые, ловкие, Меньшиков хорошо знает, что делает, так что Саша закрывает глаза, отвлекаясь от ажурного узора и сосредотачивается на ощущениях, изо всех сил старается зацепиться за слабые тусклые искры вымученного удовольствия. Чем быстрее он откликнется, тем быстрее все закончится. — Вот так, Сашенька. Нравится тебе? Скажи, что нравится, — судя по всему, у него получилось, Меньшиков быстро целует в закрытые глаза, брови, продолжает жесткие сильные толчки. Саша стонет, но вовремя сдерживается, следит за тем, чтобы не прикусить губу. Олегу не нравятся искусанные губы. По позвоночнику прокатилась волна наслаждения, Олег подхватил его под коленями и теперь трахает не останавливаясь. Сашу снова подтолкнуло к этой проклятой спинке, но на макушку легла мягкая ладонь, и теперь он упирался в нее, а не бился о жесткое дерево. От этой немудреной заботы затопила такая волна благодарности, что он, всхлипнув, сам потянулся к Олегу, обхватил за плечи, подаваясь бедрами навстречу толчкам. Осталось немного, он потерпит. Черные глаза на бледном лице над ним расширились, словно от изумления, Олег снова выдыхает его имя, наклоняется, вжимаясь лицом Саше в шею, прижимается сухими губами, целуя. Толчок, еще. Как всегда, когда Саша думал, что больше не выдержит, все закончилось. Между ягодиц и в паху стало влажно, но он терпеливо лежит, вставать сразу нельзя. Уходить первым нельзя, если только Меньшиков сам не скажет. Впрочем, он знал, что ждать долго не придется, после секса с ним не нежничали. Секунды текли, вот Меньшиков приподнялся на локте, вглядываясь в сашино лицо, потом поцеловал в самый краешек губ. Саша замер — как реагировать на такое он не знал, поэтому просто улыбнулся, потом откашлялся: — Спасибо, Олег Евгеньевич, — прозвучало глупо, но на него не рассердились. — Иди в душ, — мужчина скатился с него, вытянулся на спине, прикрыв глаза. Саша встал с постели, старательно контролируя позу, выражение лица, пошел к дверям. Ну вот все и закончилось, еще немного и можно будет вымыться, пойти в свою комнату. — После душа возвращайся. Сегодня будешь спать со мной. Ванная комната в доме была огромной, больше чем вся сашина старая комната в коммуналке, и уж точно больше чем комнатка в общежитии, куда он раньше так рвался. Здесь была утопленная в полу просторная ванная, душевая кабина, и огромное окно, выходящее в сад. Раньше Саша такие комнаты только в глянцевых журналах видел, мечтал, что вот устроится в театр, станет известным и будет у него огромная ванная, в которой можно валяться часами, нежась в пушистой ароматной пене, и никто из соседей не будет в дверь барабанить с воплями: — Сашка, не один живешь! График соблюдай. Да и не хотелось в старенькой облупившейся ванной нежиться. Только вот и в этой, роскошной, тоже не хочется, особенно когда Меньшиков дома. У Саши внутри словно тикающий секундомер, контролирующий все его перемещения по дому. И сейчас в груди где-то ноет и отсчитывает секунды: а не слишком ли он задерживается? Олег Евгеньевич ждать не любит. Поэтому быстро в душ, тщательно проследить, чтобы гель был без ярко выраженного аромата, ему специально такой привозили, Олег не любил на Саше чужие посторонние запахи. Как-то Саша взял гель с ароматом лаванды, уж больно красиво выглядел флакон с бледно-лиловыми бескрайними полями на этикетке, но Меньшиков отправил заново душ принимать. Вытереться, расчесать волосы, но не приглаживать сильно. Из аптечки в стенном шкафу Саша достал упаковку снотворного, повертел в руках, но выпить не решился. Придется потом объяснять — зачем, а врать Олегу он не умел. Надеть пушистый халат. Все. Выходя Саша посмотрел на шикарную ванную. Когда-то он думал, что вот оно счастье: большой дом, огромная ванная без соседей за дверью. Ну дураком же был. Он надеялся, что Олег уже задремал и можно будет тихонько устроиться на краю широкой кровати, может, даже удастся поспать. Обычно, когда его оставляли на ночь в хозяйской спальне, он спал плохо, чаще просто лежал, смотрел на потолок или в стену, ждал утра. А потом в театре гример, замазывая синяки под глазами, поджимал губы и ухмылялся понимающе, режиссер недовольно кривился, но вслух, разумеется, никто ничего не говорил. Да и что бы они могли сказать? «Саша, скажи своему энкавэдэшнику, пусть не трахает тебя в ночь перед спектаклем, поумерит аппетиты!» Нет, таких дураков в их театре не было. Да и во всем Союзе тоже. Но в спальне его ждали, Саша аккуратно повесил халат на спинку массивного кресла, лег на свою половину, потом немного подвинулся к Олегу, тщательно соблюдая нужную дистанцию: не настолько далеко, чтобы казалось, что он сторонится, не настолько близко, чтобы посягнуть на личное пространство. Говорить ничего не стал, пустой болтовни после секса Меньшиков не любил, во всяком случае не требовал ее от Саши, да и сам все больше молчал. Он вытянулся, стараясь расслабить напряженные мышцы, получалось плохо, рядом с Олегом он всегда был в странном болезненно-тревожном ожидании, словно готовился, что его вот-вот ударят, хотя Олег не ударил ни разу. На шею уже привычным жестом опустилась ладонь, поглаживая рассеянно, словно кота или другую домашнюю зверушку. Саша понятливо повернулся, чтобы гладить было удобнее. Выучил уже, что Меньшикову нравится ерошить волосы на затылке. Наверное это должно успокаивать, убаюкивать, но Саша так и лежал, глядя в темноту, пока дыхание рядом не стало размеренным и глубоким, а поглаживающая рука не замерла на шее, придавливая, мешая дышать полной грудью, но ему, конечно, и в голову не пришло отодвинуться и сбросить ее. И Саша просто ждал, когда наступит утро. В окна барабанил дождь — настойчиво, громко. Вот в такой же дождливый вечер Саша и встретил Олега Евгеньевича Меньшикова. Он улыбнулся, вспоминая: хороший был вечер, несмотря на последствия. Они все возвращались с репетиции, и Саша был на таком подъеме, что никак не мог избавиться от ощущения, что все прекрасно, вот отыграет он выпускной спектакль, и обязательно позовут во МХАТ, или в Ленком. Роль давалась ему легко, он словно бы делал шаг не на сцену, а врывался в новый мир, натягивая шкуру своего героя, тщеславного, эгоистичного хлыща Победоносикова. Саша словно и собой переставал быть, отступал в тень, позволяя Победоносикову управлять его телом, говорить его губами. Пьеса была, конечно, не новая, но это же сам Маяковский, классика. Правда, желая сделать произведение идеологически более верным, режиссер переделал финал, и Победоносиков благополучно перевоспитывался дружным коллективом и даже находил любовь в лице самоотверженной и честной комсомолки Зои. После репетиции решили прокатиться в парк Горького, набрали с собой пирожков и лимонада, устроились на траве. Сначала было весело, разговаривали, хохоча и перебивая друг друга о том, какое прекрасное будущее всех ждет. Первая красавица курса Кристина мечтательно протянула тряхнув темной гривой: — Вот отыграем выпускной и … — И к себе в родной колхоз, — продолжил с мрачным весельем Костя Крюков. — Не всем, знаешь ли, повезло в первопрестольной нужными знакомствами обрасти. Все замолчали, прикидывая собственные шансы попасть в какой-нибудь из столичных театров, хотя бы из самых захудалых. По всему выходило, что у большинства шансы эти невысоки. Несколько лет назад НАРКОМПРОС выступил с заявлением, что число выпускников театральных институтов превышает спрос, а потому незачем им всем обивать пороги московских театров. Заговорили о «распределении молодых специалистов», о «направлении в нужные объекты». — Вот направят куда-нибудь на Камчатку, — фыркнул смешливый Пашка Баршак, — к белым медведям. И понесете им свет искусства. Раздалось несколько смешков, но Костя шутку не поддержал: — Лучше уж к медведям, чем… — он понизил голос, — сами знаете, к кому в гости. — Тише ты, дурак! — раздалось сразу несколько голосов. — Нашел, о чем шутить! Смех утих мгновенно, будто выключатель повернули, и было от чего. Саша увидел, как сжалась, опустила глаза и затеребила кисточки пледа Алена. Он придвинулся к ней ближе, взял за руку, переплетая пальцы. И у самого сердце сжалось. Только неделю назад был арестован один из рабочих сцены, наслышанные о подобных арестах ребята и не поняли сначала, что ничем не примечательный темный автомобиль и есть та самая зловещая «Маруся», а мужчины в штатском с незапоминающимися, будто ластиком потертыми лицами и тихими вежливыми голосами — сотрудники НКВД. Да и арест был какой-то будничный, ни драматизма, ни накала. Приехали, вежливо попросили проехать, чтобы «быстренько прояснить одно недоразумение», и всё. Был человек и нет человека. Замену прислали на следующий день. Конец истории, и от обыденности произошедшего становилось еще страшнее. На полянке воцарилась тишина, только неподалеку пионеры отрабатывали речёвку. — Кто шагает дружно в ряд? — надрывался командир отряда. — А мне бояться нечего! — Пашка вызывающе вздернул подбородок. — Я Родину не предавал, пусть вредители трясутся. Прозвучало это жалко и фальшиво. Будто в унисон общему настроению небо потемнело, потяжелело, вдалеке прогремели первые удары грома. — Ребята, сейчас хлынет, поехали ко мне? — предложила Кристина, — машина у входа в парк ждет. Посидим, пообщаемся. Все вскочили, собирая пледы, вещи, побежали к машине: попасть под дождь никому не хотелось. В машине ждал немногословный шофер, сколько Саша помнил, этот молчаливый грузный мужчина никогда не выходил попить кофе в театральный буфет, не перекидывался ни с кем шутками, а его тяжелый взгляд всегда неотрывно следовал за Кристиной. Саша подумал, что он бы так не смог, как под стеклянным куполом жить, но Кристина вроде бы и не замечала. Кристинка вообще привыкла к вниманию ещё с первого курса, нисколько его стеснялась, даже сама была не прочь привлечь. Вот и сейчас она изящно передернула точеными плечиками и посетовала, что похолодало. Стрельнула лукавым взглядом в сашину сторону, но он уже отдал свою куртку Алене, Крис хмыкнула, нисколько не расстроившись, желающих защитить ее от дождя хватало. Она вообще никогда не выглядела расстроенной, да и с чего бы? Распределение ее не касается, на курсе все любят, даже строгий Хейфец придирками не изводил. Машину за ней присылают, на зависть многим. Кристинка не кичилась, не хвасталась своим особым положением, на все вопросы, с подковыркой заданные, отвечала, улыбаясь бесхитростно и наивно, что родной и любимый дядюшка так сильно беспокоится о единственной племяннице, что присылает за ней служебный автомобиль. И при этом так наивно широко и бесхитростно улыбалась, что насмешки на лицах остряков сам собой увядали. Сашу удачные кристинкины родственные связи не особо волновали. Ну повезло человеку с родственником, вот и отлично. Он тоже не вечно будет с мачехой в коммуналке прозябать. Сейчас вспомнить смешно, каким он был наивным желторотым идиотом. Когда возбужденная, снова повеселевшая после пробежки по аллеям компания набилась в машину, толкаясь локтями, девочки повизгивая поправляли юбки, тихая Аленка вдруг вспомнила, что забыла на полянке, где устроили пикник, сумочку, засобиралась из машины, под проливную стену дождя. В этом была вся Алена, готовая первой прийти на помощь, но сама о помощи никогда и никого не просившая. Она и ехать-то с ними не хотела, Саша еще раньше заметил, что в последнее время и без того молчаливая Аленка стала совсем замкнутой, неразговорчивой. — Ален, ну куда ты собралась, сиди, я принесу, — Саша выскочил из машины, и не удержавшись, вскрикнул: ливень вымочил его мгновенно, окатил холодной водой, он расхохотался, затряс головой, как дурашливый щенок. Из машины ему протянули зонтик: — Сашка, простудишься, дурной, как играть-то будешь? — Я свое сыграю даже парализованным, — отмахнулся он, но зонтик взял, дождь лил стеной, хотя Саша любую погоду любил. Иногда смотришь, прохожие то от снега закрываются, то от ветра прячутся, то на жару сетуют, Саше всё хорошо. Такой уж характер счастливый. Он быстро зашагал по аллее, нашел Аленкину сумочку на поляне и побежал назад. А потом увидел его. По дорожкам парка с веселым визгом разбегались отдыхающие: компании, влюбленные парочки, просто прохожие. Кто-то прятался от дождя в павильонах, под деревьями, а он просто сидел на скамейке, ссутулившись, опустив голову. Саша хотел пробежать мимо: в машине ждали ребята, но от сидящей на скамье фигуры веяло таким мрачным, темным, безысходным отчаянием, даже дождь это чувствовал и злее чем всех прочих хлестал его по голове, спине, плечам, на эти усилия незнакомец не обращал внимания, казалось, он сосредоточенно разглядывает пузырящиеся под ногами лужи. Саша резко притормозил, посмотрел на обтянутую прилипшей насквозь мокрой светлой тканью спину и, вытянув руку с зонтом, укрыл незнакомца от дождя. За шиворот тут же потекли холодные капли, но Саша только головой мотнул. Мужчина продолжал сидеть неподвижно, будто и не почувствовал ничего, но вот он медленно поднял голову и на Сашу глянули темные-темные, холодные глаза. Позже он вспоминал этот миг и не понимал, как мог быть таким наивным, не понять, что таким взглядом смотрят на будущую жертву, прикидывая, сразу ей хребет перебить, или пусть еще побегает немного. Ему бы деру дать от той скамейки, но он снова мотнул головой, стряхивая воду с волос и широко улыбнулся: — Вы не переживайте, товарищ, все будет хорошо! — Что будет хорошо? — незнакомец заговорил ровным, хорошо поставленным голосом, словно не в парке на скамейке, а беседовал в личном кабинете. И Сашу он рассматривал пристально, всего — от мокрых взъерошенных волос до промокших насквозь кроссовок. — Да все, товарищ! — Саша ободряюще кивнул, искренне желая поделиться бурлящей в нем радостью и с этим странным мужчиной, и со всем миром, который сейчас заливало, нет, очищало дождем. Он протянул зонт: — Возьмите, вон хлещет как, похоже, надолго. Тот помедлил, словно раздумывал, потом взял зонт, усмехнулся уголком рта: — А ты как же? Саша указал рукой на засигналившую у входа машину: — Так я не пешком. Незнакомец проследил за рукой и снова усмехнулся, как-то понимающе: — Твоя? Неплохо для столь юного возраста. — Что? Не-ет, — Саша рассмеялся, — это сокурсницы, просто с репетиции подвозит группу. — Артист, значит? — теперь незнакомец не сутулился, сидел, непринужденно откинувшись на мокрую спинку. — Артист! — Саша не удержался, хвастливо, гордо вскинул подбородок. По лицу стекали капли, он провел языком по губам слизывая, мужчина подался вперед, все так же оценивающе его рассматривая, и Саше стало неуютно: с чего он решил, что здесь нуждаются в его утешениях, вон же, совершенно все отлично у человека. Такому никакая помощь не нужна. А мужчина легко поднялся, оказалось, он почти на полголовы выше Саши, кивнул чему-то, словно принял решение: — Ну, артист, так артист. Иди, тебя товарищи заждались. — До свидания, — Саша, словно ждал разрешения уйти, развернулся и побежал по лужам. Негромкое: — До встречи, артист, — он не услышал.

***

Утром Олег пожелал, чтобы Саша позавтракал вместе с ним, видно, ничего срочного на работе не было, так что он смог себе позволить неспешно позавтракать. Такие нюансы Саша быстро научился различать. Если Олег встает тихо, бесшумно выходит из спальни, значит Саша с утра не нужен. Не до него. Нужно смирно лежать, ждать, пока не хлопнет входная дверь. Если же с утра его будил солнечный свет и прохладный ветерок, ворвавшийся в спальню через распахнутое окно, значит нужно просыпаться, а там уже по настроению и желанию Олега. Утренний секс, душ, совместный завтрак. Ну или просто душ и завтрак. Сегодня к облегчению Саши, которого он, естественно не выказал, — второй вариант. Когда он вошел в просторную столовую с выходом на летнюю веранду, Олег уже выпил первую чашку кофе и приступил к яичнице, аппетитно шкворчащей на небольшой сковородочке. — Долго ты, Сашура! — Олег улыбнулся ему, подняв глаза от планшета. — Садись, завтракай. Подкину тебя до театра сегодня. Репетиция в десять? Повариха Глафира Ивановна поставила перед Сашей тарелку овсяной каши, рядом в кружке дымилось горячее какао. Как-то так сразу повелось, что о сашиных предпочтениях никто не спрашивал. Это меню Меньшикова обсуждалось на кухне в подробностях, Саша же просто ел то, что ему давали, да ему было все равно, если честно. В этом доме он ел через силу, просто потому что нужно. Откажешься от еды, Олег узнает и тогда придется отвечать на настойчивые вопросы. — Что не так, Саша? А как тут ответишь. Что не так? Вы не так. Дом этот не так. Вся моя жизнь не так. Саша придвинул к себе тарелку, каша была горячей, какао в меру сладким, наверное, вкусным. Нерешительно покосился на темный экран телевизора, но Олег, казалось бы, целиком поглощенный новостями на планшете, каким—то шестым чувством услышал невысказанный вопрос. — Да смотри, смотри уже, — протянул руку, потрепал Сашу по волосам, улыбнулся. Передавали утренние новости по Первому каналу. Саша без особого интереса послушал, что колхозники-мичуринцы Кубани перевыполнили норму по сбору нового совершенно особого сорта яблок «Красный путинец», отличавшегося особым ароматом и редкостной «хрустинкой» по выражению ведущего, потом рассказ о строительстве метро во Владивостоке и конкурсе на названия станций. Среди предложенных гражданами названий Челюскинская, Богатырская, Путинская, Сталинская, конечно. Потом была реклама «Дома два. Стройка века на Чукотке» Показали отрывок из предстоящего обсуждения на лобном месте вопиющего поведения комсомольца Абрикосова. Невысокий и щуплый, он стоял, пламенея ушами и опустив голову, а кто-то потрясая кулаком, кричал, что гнать такого горе-строителя из телепередачи, и не принимать обратно, пока не научится нормально раствор замешивать. Меньшиков даже оторвался от планшета, глянул, вскинул насмешливо брови, но ничего не сказал. А потом была криминальная сводка. Саша слушал вполуха о каком-то криминальном хищении на производстве и гражданской сознательности, с помощью которой «несунов» задержали. Он хотел уже выключить телевизор, как ведущая тряхнула идеальным каре и строго глядя в экран сказала: — А теперь о совершенно вопиющем случае. Просьба убрать детей от экранов ваших телевизоров. Появились кадры, на первый взгляд вовсе не ужасные, скучные даже, просто два друга проводят весело время вместе. Вот они в каком-то кафе, вот неловко замерли в фойе кинотеатра перед афишей нового фильма, вот в парке… Просто два друга. Но Саша недавно обретенным чутьем почуял, что между этими двумя не просто дружба. Он прибавил громкость. — Благодаря бдительности соседей студенты университета им. Баумана, Городнов и Данилов, были уличены в порочащих советского гражданина наклонностях. Сейчас они содержатся в камерах предварительного заключения. Уже возбуждено уголовное дело по статье Ук СССР 121. Поскольку наше государство придерживается принципов гуманизма, этим молодым людям будет дана возможность искупить вину перед советским народом и начать честную трудовую жизнь, естественно, после необходимого лечения. Ведущая улыбнулась в камеру сочувственно и печально: — Мы все верим, что вовремя принятые меры и своевременное лечение с применением передовых советских технологий и методов поможет товарищам Городнову и Данилову осознать всю гибельную пагубность своего падения и своих заблуждений. Товарищи, будьте бдительны! Помните, что ваш долг помогать тем, кто оступился и сошел с честного и прямого социалистического пути. Если вы стали свидетелем подобного заблуждения, сообщите по телефонам горячей линии. Саша, похолодев, смотрел на экран, с которого улыбались юноши, обнимая друг друга за плечи, веселые и беззаботные, еще не знающие, что их ждет впереди. Передовые советские технологии? Какие? Электрошок? Химическая кастрация? Овсянка склизким комом упала в желудок, к горлу подкатила тошнота. Этих мальчишек, почти его ровесников, отправят на лечение, а такие как Меньшиков будут приезжать в театральные вузы, модельные агентства и выбирать себе новые и новые игрушки. Теперь-то он знает, как все устроено. И уж конечно, ни одному сознательному и бдительному гражданину и в голову не придет сообщить о том, что происходит. — Саша? Сашура, ну ты чего? — оказывается Олег отложил планшет, поднялся и теперь обнимает за плечи. — Ты чего разволновался так, мальчик? Побелел весь. Ласково погладил по щеке, посмотрел сверху, улыбаясь снисходительно, с ласковой насмешкой. — Сашура, бояться нечего. Я же сразу объяснил, пока ты со мной — не о чем волноваться, помнишь? — Помню! — с неожиданной для него самого злостью вдруг подумал Саша. — Я все очень хорошо помню. Все условия. Все правила. Я умирать буду — не забуду, что и как мне разъясняли. Он опустил ресницы, чтобы неуместная и такая опасная ярость не выплеснулась из него, но Олег ощутил, как напряглись одеревенели плечи под его руками, ухватил Сашу за подбородок, приподнял: — Сашура, давай позвоню режиссеру твоему, скажу, что сегодня ты дома останешься. Поваляешься, отдохнешь. Скажу Глафире, чтобы приготовила тебе что-нибудь вкусненькое, а? — Нет, — говорить было трудно, он и забыл, сколько в нем злости, — я лучше в театр. Не хочу никого подводить. Неправильно это. Не… — он запнулся, в рту появился отчетливый привкус желчи. — Не по-советски? — продолжил за него Олег улыбаясь с все той же ласковой снисходительностью. — Сашенька, Сашенька. Ну какой же ты у меня. — Он огладил большими пальцами сашины скулы. — Мой мальчик. Иди собирайся, я подожду. С трудом переставляя деревянные ноги, он прошел к себе, тяжело опустился на кровать. Сейчас уткнуться бы лицом в подушку и разреветься, оплакивая и себя, и несчастных мальчишек. Раньше Саша мог плакать легко и просто, слезы текли, оставляя мокрые дорожки на лице и вымывая из души детские обиды и огорчения, даже в юности мог разрыдаться бурно от обиды, от несправедливости. После становилось легче, мысли приходили в порядок, да и пережитая неприятность не казалось такой уж страшной. Все переживем, все исправим. А теперь и слез не было, Сашу выворачивало в сухих спазмах, из саднящей груди вырывались звуки, похожие на короткий отрывистый лай, глаза нестерпимо жгло, но слёзы не приходили, и страшная тяжесть, придавившая бетонной плитой к земле, никуда не исчезала.