Только голову запрокинь

2. Когда Саша спустился вниз, Меньшиков уже ждал на террасе, с кем-то говорил по телефону резко, сухо, как курком взведенным щелкал: — Меня не интересуют оправдания, я жду, отчет о принятых мерах безопасности у меня на столе через час. Заметил замершего в нерешительности Сашу, улыбнулся краешком губ, поманил к себе. Не прекращая разговора, нежно очертил пальцами подбородок, приподнял брови, спрашивая, как настроение. Потом сделал знак следовать за ним и пошел к машине. Что у Меньшикова какие-то неприятности на службе стало понятно еще неделю назад: возвращался позднее, чем обычно, часто засиживался в кабинете, курил и все разговаривал по телефону отрывисто, зло. А два дня назад в спальне, помогая снять одежду, Саша заметил на манжетах форменной рубашки россыпь мелких бурых пятнышек. Олег увидел, как Саша застыл, упершись взглядом в эти пятна, забрал рубашку, выбросил в коридор: — Не обращай внимания, Сашенька. Служба. Теперь, следуя за стройной фигурой, затянутой в форму комиссара государственной безопасности третьего ранга, он думал: а если бы Меньшиков пришел в тот день в театр одетый по форме? Саша был бы таким же наивным щенком? Побежал бы доверчиво за приятным гражданином, желающим поздравить юного актёра? Меньшиков и в машине продолжал свои важные звонки, на Сашу изредка поглядывал, успокаивающе поглаживал по коленке, а Саша смотрел в окно и вспоминал. Это был его первый триумф. Его выпускной спектакль, и он никак не мог перестать улыбаться, голова кружилась, как в детстве на каруселях, Сашу тормошили, обнимали за плечи, хлопали по спине, кто-то из девочек целовал щеки, пачкая помадой, все вокруг было в каком-то разноцветном тумане, и наполненным праздничным шелестом, словно беспрерывно разворачиваешь огромную коробку с подарками. Саша кивал в ответ, улыбался, так что скулы уже болели, его потряхивало от пережитых эмоций и тех, что сейчас клубились вокруг. — Саша, Са-ша! — за рукав тянула Кристина — Тебя Хейфец к себе зовет, сейчас. — Ну держись, Сашок! Принимай поздравления, — захохотал кто-то в ухо. — Да иди ты! — Саша весело огрызнулся — Ребят, вы меня подождите, отметим же? В ответ раздался нестройный, но одобрительный гул. Кристина шла впереди, не оглядываясь, Саша за ней, с трудом удерживая огромные одуряюще пахнущие букеты. — Крис, так я дорогу знаю, или ты меня провожаешь, что ли? Как дорогого гостя? Звезду вашего скромного театра Карабаса Барабаса? Она обернулась, посмотрела серьезно и даже с сочувствием. — Ты чего, Кристин? Случилось что-то? Ты скажи только, я помогу! — ему не хотелось, чтобы в этот прекрасный замечательный вечер, лучший вечер его жизни, хоть кто-то грустил. — Ну говори! Я ж звезда как никак! — он дурачась задрал нос. Лицо Кристины вдруг страдальчески исказилось, вот-вот разрыдается, но она с силой прикусила губу: — Саш… — тонкая рука взметнулась к шее, словно говорить было трудно, — ты... ты очень хороший. Ты, наверное, и сам не понимаешь, какой ты хороший. Только вот люди разные бывают. Так что осторожней ладно. И не руби с плеча, как ты это делаешь обычно, хорошо? — Нет, не хорошо. Крис, ты о чем говоришь вообще? — Потом. Захочешь, приходи. Помочь я тебе не смогу, но… — она снова улыбнулась непонятной плачущей улыбкой, — но выслушаю. Развернулась и быстро зашагала, не оглядываясь, только напряженные острые плечи мелко вздрагивали. В кабинет худрука Саша входил сотни раз и никогда со страхом или опаской, вот и сейчас ввалился, пытаясь половчее подхватить рассыпающиеся букеты — Леонид Ефимович, что с Кристиной такое? — огромные лилии мазнули по носу, от пахучей пыльцы начался чих, глаза заслезились, и он не сразу понял, что в кабинете есть еще кто-то. — Петров, да положи ты веники свои, никуда они от тебя не денутся! — резкий сварливый тон вмиг сдул победное настроение, Саша послушно бросил уже порядком помятые цветы на потертый кожаный диванчик, воинственно вздернул подбородок. Такого приёма он не ждал. Он отлично справился с ролью, сыграл, нет! прожил за своего персонажа, продышал за него эти два часа! И это свое видение, двухчасовую жизнь на сцене, готов защищать. Хотя и про косяки выслушает, чего уж там. Если они были, конечно. Хейфец несвойственным ему суетливым жестом снял очки, начал тщательно протирать безупречно чистые стекла. Непонятное молчание затягивалось. Наконец высокий гражданин, разглядывавший стену с грамотами, благодарностями, статуэтками, (даже сталинская премия была!) обернулся, сделал шаг, выходя из плохо освещенного угла. — Вы нас не представите, Леонид Ефремович? — голос мягкий, приятный, Саша сразу отметил какую-то вкрадчивость. В первые секунды он смотрел на лицо: темные глаза, тонкий рот, тонкий прямой нос. Интересное! Несовременное какое-то. Саша по привычке примерил его на подходящих персонажей. Вот аристократа бы какого сыграть такому! Из белогвардейцев. Ну или Чацкого… Тоже здорово бы смотрелся. У Шекспира еще… И одет как-то… Щегольски что ли… Его мачеха про таких говорила «с подвывертом франт» Его размышления прервало неуверенное покашливание Леонида Ефимовича: — Это Сашень… Александр Петров, звезда нашего курса, талантливый артист. Комсомолец! Ударник! — добавил Хейфец с каким-то вызовом, непонятный гость выгнул тонкую бровь и старый режиссер сник. — Саша, это… Олег Евгеньевич Меньшиков, он… — Хейфец замялся, словно бы не мог подыскать нужные слова, и Саша снова поразился абсурдности ситуации: это Леонид Ефимович-то? Да у него язык как бритва, первокурсников до слез доводил злыми, обидными, но до тошноты правдивыми замечаниями. И не только первокурсников. А теперь. Словно боится. Саша повнимательней присмотрелся к гостю и только теперь узнал: мужчина из парка. — Вы идите, товарищ Хейфец, идите, — прервал странный гость попытки старого режиссера что-то объяснить. — Мы тут с артистом Петровым побеседуем сами. Леонид Ефимович осекся, снова снял очки, потом надел их, но криво: — Саша — очень талантливый мальчик! — В этот раз вызов получился совсем уж жалкий. — Он гордость нашего курса и моя лично! — Даже не сомневаюсь в его выдающихся талантах, — гость улыбнулся, но Саше сразу стало не по себе, в похвалу Хейфеца был привнесен какой-то другой смысл. — Идите, товарищ Хейфец и не переживайте, дверь за собой я потом закрою, — и усмехнувшись, добавил совсем уж непонятное, — Двери я хорошо умею закрывать. Леонид Ефимович вышел, на Сашу даже и не взглянул. — Ну здравствуй, артист, — Олег Евгеньевич улыбнулся, только не так, как минуту назад режиссеру, а тепло, на Сашу посмотрел с симпатией. — Помнишь меня? — Помню, — растерянный Саша не нашел ничего лучше, чем спросить, — Вы зонтик пришли вернуть? — Зонтик? — Меньшиков откинул голову назад, расхохотался глубоким вкусным смехом, — Прости, артист, зонтик я не принес. Он сел на диванчик, небрежно откинув так и валявшиеся там забытые букеты, закинул ногу на ногу. — Посмотрел я твой спектакль. Талантливо. — Не мой, — автомате поправил Саша, — Наш спектакль. Ребят, Леонида Ефимовича. — Потом не удержался, просиял глазами: — Вам правда понравилось? — Правда. — Меньшиков покачал ногой в блестящем ботинке. — Такие победы надо как следует отмечать, артист, как думаешь? — Да мы и хотели с ребятами… — Ну с ребятами это ты потом, — Олег Евгеньевич, махнул рукой, на пальцах переливчато сверкнули крупные перстни. — Поехали-ка со мной в Новый Арбат. — Но… — Саша растерялся, об этом месте говорили все, расположенный на самом верху новейшего комплекса зданий Москва-град ресторан считался местом, куда так запросто не попадешь. Только партийная верхушка ну и звёзды кино и эстрады, само собой. — Соглашайся, артист, должен же я отблагодарить своего спасителя, — Меньшиков улыбнулся, да так, что невозможно было не улыбнуться в ответ — Я угощаю. Во дворе Меньшиков щелкнул небрежно серебристым брелком, а в следующий миг Саша восторженно ахнул: рядом с крыльцом мягко подмигнул фарами и лениво рыкнул красавец автомобиль густого красного цвета. — Охх… Это ваш? — Саша, замирая от восторга, провел рукой по капоту. — Это наш, - Меньшиков улыбнулся, видно было, что искреннее сашино восхищение ему приятно. — Последняя модель. Саша обошел автомобиль, любуясь хищной плавностью линий и тут же пообещал себе, что у него когда-нибудь будет точно такой же, вот точь-в-точь! — Ну что, артист, — подошедший Меньшиков, обнял его за плечи, — может за руль? — А можно? — задохнулся было от восторга Саша, но тут же сник, — у меня прав нет… От стыда за себя, дурня отсталого, аж уши заполыхали, ну когда еще предложат таким чудом порулить! Меньшиков только рассмеялся и легко взъерошил Саше волосы: — Ну значит в другой раз, а сегодня покажу на что эта игрушка способна! — Игрушка, скажете тоже! — даже обидно стало за красавца. Как обещано, Саше показали на что способен Астон-Мартин, он только восторженно вопил на крутых поворотах, на которых Меньшиков и не думал снижать скорость, и обмирал от сладкого ужаса, как в детстве, когда летишь с крутой горки, вопишь от страха, но твердо знаешь: ничего плохого с тобой не случится. После такой головокружительной поездки даже поражавший воображение шикарный ресторан не произвел должного впечатления, их провели в уединенную секцию с огромным панорамным окном и видом на Кремль и Красную площадь. Когда сели за столик, и официант принес меню, Саша заерзал на пухленьком диванчике, чувствуя себя не в своей тарелке. — Саша, ты не против, если я закажу? — Меньшиков отложил внушительного вида меню, даже не заглядывая. — Конечно, — Саша оробев смотрел, как Меньшиков делает заказ, причем названия половины блюд звучали по-французски, как пробует вино, одобрительно кивая. Когда официант бесшумно отошел, Меньшиков посмотрел на притихшего Сашу: — Не тушуйся, Сашура, представь, что это студенческая столовая, только вид получше, да пафоса больше, — и по-мальчишески подмигнул. — Столовая, скажете тоже, — рассмеялся Саша, но расслабился, с любопытством завертел головой оглядываясь. Когда принесли еду, к облегчению Саши вполне узнаваемую, он совсем освоился, уплетал за обе щеки, тем более, что Меньшиков, сидевший напротив, ел с видимым удовольствием и таким аппетитом, что не захочешь, а попробуешь, что такого вкусного принесли. — Ну, артист, выпускной отыграл, а куда дальше думаешь? — Не знаю, — Саша пожал плечами, — куда распределят. Он отложил вилку: — Да я даже в парках готов играть, хоть на детских утренниках, хоть на заводских субботниках! Не могу без сцены! В тёмных глазах вспыхнуло что-то, какой-то хищный огонек, и тут же погас, Меньшиков одобрительно кивнул: — Что без дела не можешь, это хорошо, Саша, это по-советски! Нельзя нашему человеку без дела. Ты не переживай, без работы не останешься с таким-то талантом! Тебя и в театр Рабоче-Крестьянской молодежи возьмут. И в заводской театр имени Стаханова. А то смотри, страна-то большая — и Чукотка, и Байкал, и Курилы! Молодые таланты везде нужны. А роли-то какие тебя ждут! Странное дело… Олег Евгеньевич вроде бы с энтузиазмом говорил о том, о чем Саша сам думал, и роли называл правильные. Политически проверенные, но какие-то все…одинаковые… муторно становилось от такого прекрасного будущего. Да и потом, уехать из Москвы? Прекрасной, шумной, яркой, суетливой Москвы? После сегодняшнего успеха уезжать решительно не хотелось. Меньшиков понимающе наблюдал за Сашей, поникшим от неотвратимо грозящих «радужных» перспектив, а потом вдруг заговорщицки улыбнулся: — А может, не отпускать юное дарование из первопрестольной-то? Тебе бы, Сашенька, в театр старый, временем проверенный… Да и роль чтоб по таланту была. Ну вот хотя бы… — он помолчал, раздумывая, потом щелкнул пальцами и небрежно так бросил, — Ну хотя бы вот Гамлета, а? Что скажешь, Сашенька? Осилишь Гамлета-то? У Саши перехватило дыхание. Гамлет? Да квоты на шекспировские и другие буржуазные пьесы из красного списка были расписаны на год вперед, артисты за такие роли дрались, умирали и убивали. А тут ему, без году неделя вчерашнему студенту — Гамлета? — Шутите, да? — спросил он с сумасшедшей невероятной, невозможной надеждой. — Нет, — Олег Евгеньевич не улыбался. Смотрел серьезно. — Я предлагаю тебе место в прекрасном театре имени Ермоловой. И роль в спектакле. Саша смотрел, слушал и никак не мог поверить ни увиденному, ни сказанному. — Театр имени Ермоловой? В… в Ермоловку? А меня возьмут? — прошептал он, боясь спугнуть нежданно прилетевшую птицу-удачу. Олег Евгеньевич смотрел все также серьезно: — Я скажу — возьмут. И сразу поверилось: не розыгрыш, и не шутка, и не просто бахвальство-обещание. Попросит. И возьмут. Саша и не знал, что можно быть настолько счастливым, силуэт Меньшикова на фоне ночной Москвы вдруг расплылся, стал нечетким мерцающим силуэтом на фоне темно-синего неба и ярко-алых праздничных звезд. Саша сам не понял как, вскочил со стула, порывисто, неуклюже обнял, уткнувшись носом в обтянутое тканью плечо: — Спасибо, — глухо, горло словно стиснуло, проговорил он. — Вы… Мне никогда вот ничего не делали… Просто так… Над головой раздался то ли смешок, то ли хмыканье. Саше осторожно взъерошили волосы на затылке. — С тех как папу забрали. Особенно с тех пор как забрали… — он никогда и никому не жаловался и меньше всего предполагал, что вдруг вывалит наболевшее на этого чужого и непонятного человека. Но напряжение после спектакля, странная реакция Кристины, поведение Хейфеца, и ужин, и невероятное волшебное предложение… И невообразимо чудесный сказочный вечер… Так много всего. — Я всегда всего сам, всегда. И это правильно, советский человек должен всего добиваться сам, верно? И не скулить, не ныть. Но вы сейчас! Олег Евгеньевич, да вы мне новую жизнь только что подарили, понимаете вы это? — он вскинул мокрое от слез лицо, — Я наверное, никогда не смогу Вас отблагодарить. Меньшиков посмотрел на него с каким-то странным нечитаемым выражением, осторожно провел рукой по сашиной щеке, стирая слезы. Тонкие губы дрогнули, плотно сжались. — Я уверен, что сможешь, — он отстранил Сашу от себя, протянул ему салфетку, — Возьми. И отвернулся к столу, налил себе еще вина, в тишине, прерываемой сашиными всхлипами, тоненько музыкально зазвенел хрусталь, будто у кого-то руки подрагивали, будто кто-то неловко постукивал узким горлышком о край бокала. Саша смутился: ну чего он творит? Разнылся, на шею человеку кинулся. — Простите, Олег Евгеньевич, я тут… я… просто… — Ничего, Саша, я понимаю, давай-ка я домой тебя отвезу. За время ужина зал, оказывается, наполнился людьми, негромко играла музыка, из-за столиков доносились голоса, негромкий смех. Из ресторана Меньшиков шел быстрым шагом, не обращая внимания на почтительно кланяющихся официантов, изредка останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми. На Сашу он внимания не обращал, и знакомым своим, всё представительным мужчинам с прекрасными спутницами модельного вида, не представлял. Впрочем, Саше не до новых знакомств было, он все еще пытался осознать, как окончательно и бесповоротно изменилась его жизнь. Вдруг Меньшиков остановился так резко, что Саша, витающий в мечтах, врезался ему носом в спину. Олег Евгеньевич даже не обернулся, только завел руку за спину, аккуратно придержал Сашу за пояс. Они встали возле столика, за которым сидела парочка: незнакомый Саше пепельный блондин с острым личиком, похожий на мелкого, но хищного зверька. У него даже кончик носа словно бы подергивался, Иудушка Головлев, — сразу решил для себя Саша. А потом с удивлением узнал в спутнице иудушки Кристину. Только такой Крис он никогда не видел: в платье, обманчиво простом с виду, но как-то сразу чувствуется, что не такое уж и простое, и волосы, вроде бы небрежно лентой перехвачены, да только дорого такая небрежность стоит. И на шее… сияющий холодным белым светом ошейник, по-другому назвать обвивающую шею девушки широкую ленту, усыпанную бриллиантовой крошкой, нельзя, Саша как-то сразу понял, что не стекляшки это, нет у стекла такого злого победительного блеска. Новая незнакомая Кристина скользнула по разинувшему рот Саше равнодушным взглядом и отвернулась. — Олег Евгеньевич, — заулыбался блондин, обнажив желтоватые зубы, — мое почтение! — Варгусов, — Меньшиков определенно не испытывал восторга от встречи, кивнул холодно, пошел было дальше, но блондин уже углядел Сашу, — сверкнул глазами заговорщицки, улыбка стала какой-то совсем уж масляной. Ну вылитый иудушка. — Я смотрю, вы тоже решили провести вечер приятно? — он не глядя провел небрежно пальцами по обнаженному плечу Кристины. — Не представите нас? И уставился на Сашу с любопытством. — Не представлю, — Олег ухватил Сашу за руку повыше локтя, и пошел к выходу, уже не оглядываясь. Остановился только у входа, понятливый швейцар кинулся за машиной, а Меньшиков вынул из кармана портсигар, достал сигарету, крутанул в пальцах. — Олег Евгеньевич, а это кто был сейчас, — Саша никак не мог выкинуть из головы Кристину: красивую, холеную и такую чужую. — Сослуживец, — щелкнула зажигалка, Меньшиков затянулся, выпустил тонкую струйку дыма. — А… где вы служите? — до Саши только сейчас с большим опозданием дошло, что он понятия не имеет, чем занимается его новый знакомый. — Я, Сашенька.., служу нашему Отечеству. Верой и правдой. — Сказал строго Меньшиков, и выспрашивать больше Саша не решился. Слово свое Меньшиков сдержал, следующим же утром пришло направление из НАРКОМПРОСа актера Петрова в театр имени Ермоловой. И про Гамлета не обманул. В новом театре Сашу приняли настороженно, что было понятно, но открыто недоброжелательность никто не проявлял. И на том спасибо. Чаи пить с собой не звали, по гримёркам не секретничали, Саша и не обижался, понимал, что человек он пока новый, не испытанный. Режиссер, прославленный Богомолов, обращался с ним подчеркнуто вежливо, но Саша не обольщался, знал, что до первой читки, а уж там с ним церемониться не станут. Да и лишнее это. С таким-то зубром работать и чтобы он тебя досуха не выжал? Не выбил из тебя всего, на что ты способен? Читок и репетиций Саша ждал с нетерпением, волновался, но знал, что справится, была внутри глубокая убежденность, что эту роль он выгрызет, вырвет, что Гамлет, принц датский — где-то близко, вот прям скользит рядом с ним незримой тенью. Нужно только повнимательнее вглядеться и увидишь нужный образ, а потом сделать шаг и влиться, врасти в него, стать им… На чужой опыт Саша сразу решил не оглядываться. Ни на прославленного Смоктуновского. Ни на Козакова, ни на других. Даже когда Олег Евгеньевич предложил ему диск не показанного в Союзе фильма с американским актером Гибсоном, отказался. Зачем? Саша проживет своего Гамлета, первого и единственного. И не было других принцев до него и не будет после. Олег Евгеньевич усмехнулся, выслушивая сбивчивые сашины объяснения, но настаивать не стал, кивнул одобрительно, мол, делай, как знаешь. Заезжал он редко, раз, может два в неделю, обычно удачно подгадывал, когда Саша выходил из театра после репетиции, выжатый, измочаленный, не в состоянии не то что вежливые беседы со старшим товарищем вести, иногда голову было тяжело ровно держать. Но Меньшиков бесед не требовал, в самый первый раз, когда Саша, собрав оставшиеся силы, начал вежливо отказываться, просто взял за локоть, усадил в машину и отвез ужинать в какую-то летнюю веранду с видом на Москва-реку. Ни о чем не спрашивал и сам не рассказывал, молча печатал что-то в планшете, курил одну за другой сигареты и пил черный, даже на вид густой и горький как деготь кофе. А Саша бездумно следил как медленно течет река, как колышутся на берегах зеленые волны какого-то сада. После этого Меньшиков частенько отвозил его в тихие уютные местечки, в пафосные рестораны они не заезжали, но этому Саша только рад был. А однажды он уснул в машине, просто вырубился, стоило только откинуться на прохладные удобные сиденья. Проснулся, когда на Москву опустились золотистые летние сумерки. Машина была припаркована в какой-то тихой аллее, Олег Евгеньевич сидел на лавочке, курил, ждал, пока Саша проснется. А однажды спросил, не обижают ли его в театре. Саша фыркнул смешливо. Обижают… Он же не первоклашка, за себя постоять может, но потом увидел, что Меньшиков действительно ждет ответа, и серьезно сказал: — Что вы, Олег Евгеньевич! Ну, может, режиссер пропесочит, так без этого никуда. Да и я лучше играю, когда на нерве, вот он меня и доводит до нужного состояния. Меньшиков сузил глаза, словно прикидывал, как и что там режиссер с Сашей проделывает и не перегибает ли палку, потом кивнул и к теме больше не возвращались. И как-то само собой вышло, что во время этих встреч Саша все о себе рассказал. И про то, что отца арестовали, когда ему только пять исполнилось, и что домработница Рая, чтобы он не попал в детдом, усыновила официально. А он и не думал, что она такая добрая, правда потом сильно злилась, что квартиру ведомственную отобрали и пришлось им жить в коммуналке. Но это ничего. У Саши свой угол за шкафом, а скоро так вообще в общежитии комнату дадут. После таких бесед Саша только сам себе удивлялся, как получается, что его и не выспрашивают вроде, а вышло, что он все сам рассказал. Меньшиков слушал внимательно, только один раз удивленно переспросил про смерть мамы. Она попала под машину за неделю до папиного ареста. Словом, жизнь наступила как раз такая, о которой мечталось: место в театре, роль. Как думать про Меньшикова Саша и сам не знал, дружком-приятелем не назовёшь, видно же, из другой стаи птица, не коллега, а кто? Знал только, что повезло ему встретить самого замечательного человека во всем советском союзе. С Кристиной виделись редко, она почему-то решила пойти в модели, Саша ее часто теперь видел то в рекламных роликах, то на фото в журнале. Он, конечно, пытался с ней поговорить, окрыленный свалившейся удачей, рассказал ей о Меньшикове, восторженно и взахлеб, но она слушала без интереса, вяло кивая и все смотрела с какой-то непонятной жалостью. Прозрение оказалось жестоким и стремительным.