разрешение убивать ;

воспламеняюсь за три слова. угадай, какой мой образ жизни?

      Многие считают, что если человек убийцей по найму является, то он сразу психопат какой-то – человек с какими-то психологическими отклонениями. Что он не способен на чувства, что не умеет любить, что боли ментальной не ощущает. Но проблема в том, что чувствует.       Все считают, что киллером стал вмиг, что все разом решилось, по желанию убивать людей из-за ненависти или личных счетов, что хочется просто убрать того, кто богаче. Но загвоздка в том, что он не ненавидит, что личных счетов нет вовсе.       История его началась в далёком и тёмном для него детстве и продолжалась вплоть до юношества. Именно этот фрагмент своей жизни Элиотт хотел спрятать в самый тайный ящик и никогда не видеть, не вытаскивать, не вспоминать. Чтобы ни одна живая душа не знала о том, что скрывается за человеком, что руки по локоть в крови и на счету которого десятки людских жизней. Вот настолько это било под дых и отдавалось болезненно под рёбрами.       С самого рождения его неприятности и боль преследуют.       Всё с его мамы началось, которую он не знает вовсе, но мысли о ней лишь хорошие и любовь к ней искренняя, даже не зная её, не обнимая, не говоря. Просто слова, эмоции, с которыми про неё отец рассказывал, снимки, где они счастливы, где она с округлым животом была и улыбалась так по-настоящему, что понятно – любовь взаимная. Его мама, которая была с пороком сердца и погибла еще при родах, поскольку оно выдержать такой нагрузки не смогло, любила его тоже. Любовь от неё была, даже несмотря на то, что она глазком увидеть своего сына не успела, который даже в первые минуты жизни прекрасен был, буквально ангел с голубыми кристаллами в глаза, да и с сердцем большим. Но только никто не знал, что потом ему будет только болезненнее и труднее. Что дальше будут потери за потерями.       А утраты продолжались. Но они не такие крупные на первый взгляд.       В возрасте десяти лет умер его любимый пёс, за которым он уследить не смог, и того машина сбила на перекрёстке. В одиннадцать его оставил лучший друг, который уехал в другой город и обещал поддерживать связь, но обещание свое не сдержал. В двенадцать лет ему девочка нравилась, но та, узнав об этом, дураком выставила, обсмеяла его. Она сказала слова, которые застряли в голове на всю жизнь:

— Ты лишний и ненужный, Эл.

      Таких разочарований много было, да и слов достаточно. И вроде бы, ничего серьезного, это просто слова, простые люди, проходящие такие, которые не задержатся надолго в жизни, но по нему это всё било сильнее пуль, которые в будущем он будет выпускать в виски людей. Но далеко не из ненависти. Хотя бы к части из них.        Он закрывался в себе, он разочаровывался, но верить в то, что ему человек попадётся настоящий, который примет его – не переставал. Он любить всё-таки пытался, чувствовать, несмотря на закрытость свою, пытался хоть кому-то верить, но получалось одно и то же – потери, уходы, предательства.       Отец глаза сына видел, его состояние, когда он что-то терял, понимал, как это больно, он говорил, что всё образуется, что всё-всё-всё будет хорошо, что легче будет, что мать не хотела, чтобы их общий сын, такой искренний и настоящий – страдал. Он его любил безумно, да и Эллиот тоже далеко не убегал – вечно с отцом был и к пятнадцати лет у него был один близкий друг – его отец. Он его привычки перенимал, позицию жизненную, даже в объятия детские и крепкие утягивал, как только возможность предоставлялась.       Да только и последнее родное в этом мире отнимают. Да и не преувеличено это даже. Всё, что было, всё, что осталось у него просто берут и забирают. Ему вот-вот шестнадцать исполниться должно было, когда ему звонят со знакомого номера, записанным в телефоне как «папа» и разбивают мальчишку окончательно и бесповоротно:       — Это вы Элиотт Демори?       Голос ему вовсе знакомым не кажется, и он настораживается, волноваться начинает. Но в руки себя берёт и краткое такое «да» отвечает.       — Вы сын?       Понимает, что явно что-то нехорошее, что-то плохое. Он снова отвечает коротким согласием и ком в горле пытается проглотить, глаза, к которым слёзы подступать собираются, тереть начинает.       — Ваш отец, Демори-старший попал в автокатастрофу на перекрёстке, недалеко от вашего дома. Он выехал на пересечение на недопустимой скорости и не справился с управлением.       У него сердце останавливается в секунды, и слёзы, которые по щекам течь начинают, останавливать он не собирается. Он всё-таки на лучшее надеяться пытается: — Он скончался сразу, примите мои соболезнования.       Это крайняя точка. Эти слова его сердце вырезали из тела и на свалку выбросили. Он телефон отключает, как только адрес больницы узнает и на пол оседает, в волосы руки запустив.       Он сломался, он не выдерживает, это в с ё.       Последнее, что у него в жизни родное и хорошее было потерял.       Это настолько болезненным моментом является, что он в тот же день попытку покончить собой пробует – зеркало в ванной разбивает и первым же осколком проводит по коже рук. Кровь свою видит и вроде ему легче становится, да страшно мальчишке умирать, что «лезвие» это окровавленное на пол падает и он в этот день больше в руки его не возьмёт.       Он думает, что даже для того, чтобы умереть слабый, что даже смерти недостоин. Только для страданий и потерь. Его глаза цвета светло-голубых алмазов в тёмно-синее небо перед бурей превращаются, как бы говоря: «не трогай меня, блять». Его руки музыканта, фарфоровые и хрупкие такие становятся грушей, не иначе. Каждый день он костяшки в кровь сбивает, а на местах от запястья до локтя целого месте нет. Каждый день он на фотографии смотрит семейные, где счастье есть и плачет, себя не сдерживая. Вернуться бы хоть на миг туда, он молится, просит, да не выходит н и ч е г о.       Многие его надежды рушатся, мечты забываться начинают. Он свою жизнь начинает ненавидеть от а до я. Для него своё же рождение проклятием теперь является.       Он каждый день с того момента о смерти думает, о том, что жить не хочет.       Он один. Совсем.       Он настолько закрывается, что в школу ходит редко, и каждый поход туда – праздник для учителей и для него самого. Удивительно так – в социуме оказываться.       Его поддержать пытаются, в приют пристроить хотят – он ни в какую. Отталкивает и убегает. Он сам, сам-сам-сам. Никого больше не нужно ему. Раз Элиотт два месяца без места для потерянных детей и помощи прожил, перебиваясь с одной работёнки на другую, голодая иногда и плача по ночам каждый день – значит он и дальше сможет.       А когда ему крупную сумму денег предлагают, он соглашается моментально. Он отключает свою человечность и принципы, свои надежды откидывает, мозг отключается, не думает Элиотт о том, какую работу ему предлагают и соглашается, не зная, на что идёт.       Мужчина, который работу предложил и спасителем казался, на деле его в болото кровавое затягивает. Его в подпольное место под когда-то любимым торговым центром приводят, и в суть дела посвящают. Ему нужно жизни у людей будет отнимать. За деньги. Причем немаленькие такие. Ему так мерзко становится, противно, ужасно и страшно, что убежать хочется, отказаться или в угол забиться. Да вот не судьба: он согласие дал, не подумав вовсе, и теперь его никто не отпустит. Он себя таким идиотом чувствует, когда оружие в комнате с серыми стенами осматривает.

— Элиотт, блять, ты попал. — Эл, ты влип.

      Из мыслей выводит рука на плече, которая похлопывает и внимание привлекает:       — Готов обучение начать?       — А я не могу уй. . .       Его на половине фразы обрывают. Резко, шансов не давая ни на что.       — Ты дал согласие и уйти не можешь. Нам такие сильные парни необходимы, деньги немалые.       Элиотт робко кивает, подписываясь на то, что руки у него вечность в крови будут, соглашается чувства отключить и активировать хладнокровие. Он к обучению готов. И к десяткам людских жизней тоже.       Его первое совершенное убийство в шестнадцать случается. Руками дрожащими и через слёзы, насильно даже, даже не с первого раза, он выстреливает, трижды промахивается, чуть ли жертву не упуская и полицейских не вызывая. Пока его наставник не направляет, и прямо в лоб выстрелом не попадает.       Именно так он стал одним из лучших наемников в своей так называемой конторе, которая людские желания исполняет. Он в доверие втирается идеально, искусно даже, ведь обучали не зря столько времени. Настолько хорошо обучили его, что он жизни забирает без лишнего шума и улик, жертв своих в их же доме убивая.       Через такой он путь прошёл, чтобы хоть как-то из той ямы боли выбраться. Только это вот ну совсем не то, чего он от жизни хотел. Это не те деньги, о которых он мечтал. Это не та жизнь, которую он бы прожить хотел. Он бы и сам только «за» себе пулю в висок пустить и закончить это всё.       Он из одного омута боли выбрался, да в другой залезть успел, в более глубокий, откуда вряд ли уже выбраться сможет. Ведь тут у него даже руки помощь нет. Элиотту девятнадцать и на его счету более десятка смертей. И это явно пределом не будет.

Его жизнь – его собственный омут боли, в котором живет только он.

« если ты страдаешь от себя, то не ищи утешения в людях – горюй. о нет, тебе никогда не смириться, тебе ни за что не забыть. »