разрешение убивать ;

      Не идеальный человек,       Но во мне нет этой фальши       Казалось бы, жизнь у Луки прекрасна и он счастлив должен быть, ведь он не жил в бедности, перебиваясь с одной работы на другую, чтобы хоть как-то день прожить, имел семью, которая его теплом и любовью одаривала по мере возможности, не нуждался в необходимых и элементарных для жизни вещах, ведь небольшое дело Лаллемэнтов-старших позволяло обеспечить любимому сыну хорошую жизнь, у него окружение было, что из знакомых и друзей состояло, которые относились к нему хорошо и даже лишним не считали. Ему не нужно было ходить с кровью на руках, чтобы концы с концами сводить. Он даже почти не терял никого, исключая случай, когда в детстве любимый хомячок умер, ну, или когда его друг ушёл и не предупредил даже, вот так просто в один день взял и связи все оборвал. Лукас его спокойно отпустил и дальше жил своей жизнью, найти своих людей пытаясь, но не подозревая вовсе, что скоро большее разочарование и боль в скором ждут.       Действительно, значительных таких шрамов и пробоин, на первый такой взгляд, у него не было и быть не могло.       Но это всё такое поверхностное, на первый взгляд кажущееся, правдой не являющееся вовсе. Ведь всё глубже на деле, больнее и неприятнее. Нужно просто копнуть глубже, в детство, откуда всё пошло: разочарование, замкнутость, минимальное доверие к окружающим.       Начиналось всё вроде с банальности, для всех нормой уже считающейся: манипулирование и использование мальчишки. Сказано громко до чёртиков, но если реалистами быть - то именно так это называется. Его искренность, наивность детская, тяга к людям, неумение сказать людям «нет»— притягивало тех, кто хочет это в свою пользу провернуть. И вроде бы, это они все дети и должны искренними и чистыми быть, все от сердца делать, но нет. Все, как единый, считают, что мальчик глупый какой-то, что ребёнок золотой, раз единственный в семье, что он сделает домашнюю работу без проблем, что к нему без проблем в приставку поиграть, что он не откажет купить что-то вкусное. И сделает всё, что попросят, если скажут, что он их друг, что любят и уважают. Ему ещё с малых лет важно было нужным быть, в окружении иметь хороших людей, кому доверить глупые детские тайны может. Дети окружающие поняли.       В свои малые-немалые четырнадцать, Лукас тщетность этого всего понимал, уже в таком возрасте дошло до него, что почти всё его окружение – лишь временные люди, которым нужно что-то было. Он может и маленьким для таких мыслей был, да только многие ситуации в голове накопились где-то глубоко внутри и уходить не собирались, лишь вывод формировали, убивая к людям почти всё доверие, и давая только желание сбежать куда-нибудь, хотя бы ненадолго.       И вроде бы, как так, этот молодой человек уже о таком думать может, приходит к такому, ведь он думать должен о том, как пять плюс пять посчитать, как в компьютерные игры да в войнушку с друзьями поиграть, как двойку от матери скрыть? Но сложно не приходить к таким умозаключениям, когда уже в девять лет с тобой отказываются сидеть за одной партой, потому что ты домашку списать не дал. Когда он сказал о том, что денег с собой не взял и по итогу с ним только Ян и Дафна остались, сев рядом, и обсуждая многие вещи, временами глупые даже, отчего смешки по классу летали — его настоящие и лучшие друзья, с которыми он с первого класса ещё дружит и несмотря на все попытки людям не верить - им он доверял многие свои вещи.       А эти вечные:       — Лу, купишь мороженое?       — Лу, а пошли поиграем к тебе в приставку?       — Лу, а списать не дашь?       Было правильно, что он пришел к такому раньше — научится раньше отделять людей, правильно подбирать окружение, находить искренность и от фальши слова отличать.       Тут будь хоть семь лет, всё же на поверхности лежит: чёртова выгода людям от тебя нужна, а не твоя душа. Люди, будучи детьми, уже ищут что-то хорошее для себя, как бы в плюс пойти.       А Лука лишь хотел настоящей дружбы, людей рядышком, чтобы было кому снами бредовыми поделиться, в борьбу подушками поиграть, на спине друг у друга кататься, щекотать друг друга до покраснения кожи, и смеяться до болей в животе и щеках. Чтобы слёзы были от смеха и радости, а не от осознания, что без материального состояния ты — никто.       Ему родителей, которым он доверял стопроцентно и любил искренне, дома застать сложно было, у них работа в голове была, да мысли о том, как бы будущее любимому сыну устроить прекрасное, желание было выделить Лукаса из толпы людей, ярким, незабываемым сделать что ли. И не задумывались они даже о том, как сильно он в них нуждался, в объятиях, разговорах по душам что ли, в любви, которая не в деньгах измеряется, а в эмоциях.       Вот такими мыслями о том как лучше, они в ребёнке доверие к людям убили почти, фактическую ненависть к деньгам вызвали, и желание у него появилось — сбежать и быть простым мальчиком. Да только не получается ничего — к дому нитями привязан, любовью к родителям своим связан. И вот так с самого детства почти – вроде бы любовью окруженный, да только фальшивка это всё, неправда.       Сейчас Луке восемнадцать и он уверенно может сказать, что опыт детства на пользу ему пошёл: он людей себе подходящих выбирать научился, и в его окружении есть действительно настоящие друзья теперь. Ну, как сказать выбрал он? Просто отношения с Дафной и Яном укрепил настолько, что они с уверенностью могут сказать, что они три половинки одного целого, что друг о друге знают всё, от а до я буквально.       Только вот год назад в их клуб, слегка потерянных людей, вступил ещё один человек, но, правильнее сказать будет — Манон, девушка с безумно красивым именем, помадой красной и улыбкой яркой на губах, которую Лукас принять долго не мог, боясь, что с приходом её всё изменится, развалится, наперекосяк пойдет. Довериться ей боялся, опыт свой учитывая.       Сейчас сидя на балконе и вторую сигарету выкуривая, он разговор, что в марте того года наедине был до сих пор вспоминает, будто это вчера было, в голове обрывки фраз появляются, эмоции чувствует те же и понять не может, почему он её не принял сначала и почему ему целых полгода понадобилось, чтобы понять — Манон его подруга:       — Если ты боишься, что я сделаю что-то не так . . .       Она говорит осторожно и тихо, чтобы мальчишку не спугнуть вдруг, и, чтобы иголки его под кожу глубже не впивались. Помочь ему хочет выйти из тех стен, которые он сам вокруг себя построил.       — Я ничего не боюсь. Я не хочу просто, чтобы вся моя жизнь из-за тебя наперекосяк пошла.       Резко, без страха обидеть или задеть. Ему не то, чтобы все равно, неприятно ли ей или нет, оттолкнуть её хочет, чтобы она куда-нибудь под кожу не забралась, чтобы тайн его не узнала, чтобы больно сердцу не было, если та уйти соберется.       — Хочешь, я расскажу тебе кое-что, чего больше никто не знает?       Прямо и открыто. Ей не жалко из сердца что-то вытащить наружу и перед ним выложить, как на духу. Потому что она, как ни крути, близким человеком считает.       — А зачем мне это нужно?       — Я доверяю тебе, а ты попробуй мне.       Она ответа не требует, лишь взглядом его кивок ловит и рассказ свой начинает, который никто, кроме него не слышал:       — Знаешь Шарля? Не отвечай, ответ я уже знаю наперед. Сказать это трудно, и ты не поверишь, наверное, но у меня к нему чувства.       У нее на последних словах голос надрывается, замолкает, чтобы ком в горле попытаться проглотить.       — Ну все знают, что ты терпеть его не можешь, он же павлин самодовольный.       Бровь изгибает и уже расхохотаться хочет от того, что не понимает, почему та так волнуется и рассказывает ему то, что и так всем известно.       — Он мне нравится, Лука. Н р а в и т с я. Даже вот такой вот эгоист и придурок. Понимаешь?       Руку на плечо Лукасу кладёт и ждет, когда тот ответ сгенерировать сможет, а у того в голове путается всё, вопросов больше, ломается он от открытости её.       Понимает он, как сложно влюблённым быть и когда безответно это. Знает, каково быть, когда тебе в принципе парни симпатичны, что ты чувствуешь что-то к ним, а не к людям противоположного пола. И как раз-таки это и есть его секрет, который он из панциря своего не вынесет наружу никогда в жизни, никогда не признается и не скажет. Ведь уверен в том, что не примут, не поймут, отвернутся вовсе и пошлют куда подальше. Так сложно нести в себе такое и возможности рассказать не иметь, но держится.       Из мыслей своих всё же возвращается в действительность и на Манон смотрит, и ловит ее взгляд. Они друг другу в глаза смотрят, не моргая буквально. И будто бы напряжение, что было между ними на нет спадает, а его стена недоверия к ней рушится. Улыбается уголками губ, чем улыбку напротив вызывает, притягивает и обнимает крепко, как близких своих только.       Ведь теперь она ему близкий человек. Доверит ей многие свои тайны, расскажет о большом количестве вещей, что на душе, даже про сны глупые. Но не главную свою тайну. Нет.       — Всё хорошо будет. Обещаю, придумаем что-нибудь.       В волосы ей шепчет, запах корицы вдыхая и обнимает еще крепче, чтобы переживания её хоть как-нибудь уменьшить.       Пока до кровати идёт, дверь балкона закрывая, он мурашками покрывается, как только в голове картинка прошлогодней давности всплывает, сравнивает события настоящие и улыбка появляется: он Шарля терпеть не может, да и тот его без чувств своих не оставляет — ненавидит его в ответ, но Манон своего добилась, подход к нему, смогла достучаться до него всё-таки, и в чувствах признаться, на глазах расцвела. Их взаимные стрелы друг в друга, конечно, пресечь не смогла, даже больше разожгла, старший ревновал жутко её, а Лукас его просто не переваривал и каждый раз колкостями бросался. Сейчас он рад до безумия, что Шарль собрал свои вещи и в Лондон учиться уехал: глаза не мозолит и в школу ходить приятно. Понимает, что он вернётся рано или поздно, но пока его нет, то ловить момент нужно, что он и делает, сообщение Манон набирая:

Вы (23:01) Не хочешь завтра в парке прогуляться?

      Манон (23:03)       А вот и хочу.

Вы (23:04) Завтра в два часа у твоего дома, идёт?

      Лаллемэнт в кровать ложится наконец и ответа выжидать начинает, чтобы спать со спокойной душой уйти.       Манон (23:06) Джентельмен какой нарисовался. Идёт.       Телефон со спокойной душой наконец на тумбочку кладёт и глаза закрывает, как бы наступление завтрашнего дня ускоряя. Да не знает только, какие последствия будут и как он выбираться из них будет.       Просыпается с мыслью, что его не будильник поднял, а солнце за окном. На него волнение легкое накатывать начинает и не зря вовсе: на экране телефона одиннадцать утра и несколько сообщений от Дафны с вопросом где он, из чего вывод вытекает, что он два урока успешно проспал и не заметил даже. Лукас плечами пожимает, ну, мол, бывает и такое, ничего страшного. Дафне отписывает короткое «я проспал, мам», на что та на том конце фыркает и отчитать планирует.       Собирается быстро и нелепо, рандомные тетради на ходу в сумку закидывая, мятую слегка футболку надевает, пачку сигарет в карман куртки положить в спешке не забывает и из дома выбегает, молясь о том, чтобы к четвертому уроку успеть.       Лукас ко входу в школу подбегает и выдыхает, когда громкие разговоры слышит —успел всё-таки. Глазами ищет Дафну или Яна, только Артура видит и подбегает в попыхах к нему в надежде узнать, где друзья его ошиваются, на крайний случай выведать информацию о том, какой урок будет:       — Яна или Дафну не видел?       — Вот и спящая принцесса явилась, — смешок издает, но жалеет сразу, поскольку слабый удар в плечо получает. — В кабинете истории они, в расписание заглядывай иногда.       — Спасибо большое.       Артуру руку пожимает и в нужный кабинет быстрым шагом направляется, ожидая наставлений от Дафны и от Яна усмешек и подколов новых.       На свободное место с Лекомт рядом падает, чем пугает бедную, в следствие чего потом толчок получает и отчитывание за опоздание, за безалаберность свою. А когда ещё и друг их общий присоединяется, это невыносимо становится: слушать материнско-дружеские наставление, которые еще и шутками новыми прикреплены, без смешка и улыбки сложно.       Оставшиеся три урока так быстро и легко пролетают, что Лукас в прекрасном таком настроении к дому Манон мчится и даже оказывается там без опозданий, на десять минут раньше прибежав. Телефон в кармане джинс вибрирует от пришедшего сообщения, на что он реагирует сразу, в долю секунды достав гаджет.       Манон (12:52)       Ты бы сказал, что пришёл, чтобы не стоять и ждать.       Улыбается от заботы такой мимолётной.

Вы (12:53) Я тут только пару минут.

      Ждать её долго не приходится, она уже через минуту из подъезда своего дома выбегает и Луку в объятия крепкие и теплые утягивает, будто они не вчера днём виделись, а целый год друг друга не видели.       — Если ты меня задушишь, то мы до парка точно не дойдём, — кряхтит, из объятий крепких выбраться пытаясь, чтобы полной грудью вдох сделать.       Та лишь глаза закатывает и отпускает наконец, за руку его берёт, а он сжимает в ответ, пальцы их переплетает. Для них это жест дружеский, родной такой, теплом веющий, ничего романтического не подразумеваемый вовсе. Сказать много чего можно, подумать тоже: что нравятся друг другу, что встречаются вообще. Да только вот сердце Манон занято, а Луке в принципе девушки не нравятся. Но пока об этом не знает никто, кроме него самого.       По дороге они смеются над шутками громко, друг друга подкалывают по-дружески, вещами произошедшими делятся, рук друг друга из своих не выпускают, чем взгляды девочек маленьких ловят влюблённые — им бы такую любовь. Нет, им бы друзей таких, что пошлость и скрытый подтекст искать не будут, которые не только на словах будут руку твою держать, но и в жизни, осуждений не боясь.       В мыслях он рад, что в детстве через манипулирование окружения прошёл, что сложно ему было, что он закрытым был, никому не открываясь некоторое время. Ведь сейчас он своих людей нашёл, которые поймут и примут его, поддержат, что рядом-рядом-рядом, что связаны с ним тонкими красными нитями. И он обещает себе, что скоро о своей важной тайне расскажет, чтобы с ними максимально честным быть, чтобы секретов вообще никаких не было.       От мыслей отвлекает окончательно Манон, которой коктейль молочный захотелось, она в ларёк тянет, где их продают и он зная её от а до я, даже такую мелочь как любимый вкус напитка — опережает и два клубничных заказывает. Они смеяться начинают, чем внимание мимо проходящих людей вызывают.       И один из них явно не мимо идёт вовсе, а именно к цели назначенной, «двум голубкам», как он это называет, картину это видя. Подходит неожиданно, и движением резким Луку оборачивает, у которого стакан из рук выпадает от удивления, смотрит со злостью невероятной в глазах. У Манон глаза в монеты превращаются, а тело дрожать начинает. У них разъярённый Шарль перед глазами, который кажется, убьёт вот-вот.       — Вот какие дела у тебя, да?       В тупик ставит, когда глаза на неё переводит, в которых ярость уже закипела и за пределы вот-вот выйти должна. У неё слов нет совсем, ком в горле из слёз стоит и уже вырваться хочет наружу.       — Ты тут вообще как оказался?       Лукас отталкивает его, от рук Шарля от воротника куртки своей избавляется. Почему не предупредил, что приедет? Почему вообще злится? Никто из этих двоих понять не может вовсе, запутались окончательно.       — Не твоего ума дело, — слова выплёвывает, плечом его толкая, — Так вот какие дела у тебя, да, Манон? Пока я в Лондоне, ты тут по рукам пошла? Да и по чьим ещё, по рукам этого отброса малолетнего?       Взгляд отвращения на Лукаса бросает и Манон, у которой ком, что в горле стоял наружу вырвался, за запястье с силой невероятной хватает, отчего слёзы по её щекам течь еще больше начинают. Лаллемэнта слова его больно не задевают вовсе, а вот действия над подругой злость бурлящую вызывают и сдерживать её больше он не собирается. Он Мюнье за плечо дергает, и когда тот уже разворачивается, чтобы сказать закрыть рот и послать куда подальше, ударяет в нос и от подруги своей отталкивает.       — Остынь, блять, сначала и потом агрессируй, понял? Ты знаешь ровным ничего, а доводишь её, узнай и одумайся, психованный.       Слова последние бросает с максимальной неприязнью и Манон плачущую за руку домой ведёт, чтобы успокоить и решить, что дальше им делать.       Тот их не догоняет даже, лишь кровь рукавом своей рубашки с носа вытирает и номер одной конторы, что с людьми разбираться помогает. Пока гудки идут, в мыслях у него одна фраза «ты сам виноват, сам и поплатишься». Когда его соединяют с начальником наконец, он уже имя и фамилию человека знает, с которым он уже дело не в первый раз имеет и которому за работу свою деньги не в первый раз платить будет: — Мне Элиотт Демори нужен. Срочно.       Тебе пора спасаться.       Но скажи, какой толк?