разрешение убивать ;

Мы продолжаем марш, но стрелять нельзя.

      Вся ночь, вплоть до четырёх утра, проходит в поцелуях, в объятиях, в действительной нежности, без перехода граней и рамок, всё так по-детски, так наивно и для них интимно. Они прерываются на рассказы, на разговоры донельзя личные, на то, чтобы сказать, что друг друга любят. У обоих ноет под рёбрами от чувств внутри, которые они сдерживать не могут. Им настолько друг с другом комфортно, настолько хорошо, что кажется, что так и должно быть, что они друг другу предназначены судьбой, будто бы родственные души, которые друг друга нашли. Даже Демори ломается и признаётся, что лучше ему никогда не было, не было никогда так необходимо — влюблённым быть и быть чей-то влюблённостью.       Элиотт режим свой действительно меняет, потому что у Лукаса на ночь остаётся, чего никогда не делал, и всего себя отдаёт ему. Лука вслед за ним идёт: открывается ему ещё больше, доверяя свои тайны, о которых никто не знает, даже близкие друзья. Например, он о родителях рассказывает, что те чуть не развелись два года назад, что тот чуть не сорвался из-за этого, Демори от этого больно, то ли от полноценности семьи, то ли за чувства его парня. Так же узнаёт о том, что у мальчишки мечта заветная: влюбиться на всю жизнь и завести далматинца, прямо как в диснеевском мультике. Для него это так по-домашнему, слегка наивно и по-детски, но мечты чужие осуждать нельзя никогда.       — Серьёзно, как в том мультике?       Демори хохотать начинает, на плечо чужое откинувшись.       — Не смейся, а то в Круэллу Де Виль превращусь.       А Лаллемэнт слышит историю о потере всей семьи и о трудном детстве, как он выживал последние года. Но вот о последствиях и слова нет, о работе донельзя грязной, о том, что он очередной заказ не узнаёт. Ему правду лишь на долю рассказали, и это действительно стоит дороже всех драгоценностей, потому это все из-под рёбер идет, куда Элиотт возвращаться не хотел. Ему больно говорить об этом, он на слёзы и полукрик срывается, пока историю свою ведает, и в плечо Луки утыкается, а тому невыносимо тяжело слушать, что жизнь распорядилась с его человеком вот так, вот так жестоко и почти его убила. В тот момент Лукас обнимает его как никогда крепко и убеждается, что Элиотт самый сильный человек, который на свете есть, он так им гордится, что он не сломался окончательно, что он собрал силы и смог жить дальше, что сидит и делится с ним той болью, которая столько лет в его сердце без возможности выйти наружу.       — Я никому и никогда не говорил этого, Лу.       Лука первый, с кем Элиотт этим поделился.       Лука последний, кто в нём чувства вызывает.       Лука первый и последний, кто у Демори под рёбрами и, который знает его почти от и до, только это «до» с двойным дном, но ему об этом знать не обязательно.       — Понимаю.       Прижимает его ещё крепче к себе и целует в макушку. Он не позволит ему больше сломаться и быть сломленным, он постарается его сделать ещё сильнее.       — Просто помни, что ты не один и тебя любят.       Вытирает чужие слёзы с щёк Элиотта и в глаза заглядывает, с надеждой взаимность найти. И находит её, под кромкой боли и ненависти.

Сегодня не пусто.

      Элиотт зевает и от Луки отстраняется, на что недовольный вдох получает, что идиллию нарушил и разговор о звёздах прервал. Он видит, что на часах время уже за четыре утра перевалило и думает о том, что пошли пятые сутки, и его настрой портится, а силы, что остались еще, закончились.       — Не хочешь спать?       В шею шепчет, руки на линии скул устраивая. Свою хмурость прячет в себя, внутрь, потому что омрачить счастье человека, который ему жизнь возвращает, чёртовы краски вносит — права не имеет.       — Немного, разве что.       Тот улыбается широко, руки свои тянет, Элиотта в объятия, неизвестно какие по счёту, утягивает, чуть ли до хруста рёбер не сжимает его, будто тот вот-вот растворится. Луке не верится, что Демори его, что всё взаимно, что ему не отказали, что т а к о й человек с ним сейчас лежит в кровати в миллиметрах от него и позволяет его целовать, держать за руку, смотреть влюблённо. Позволяет его любить, и сам в ответ любит.       — Мы с тобой всё успеем, а сейчас — спать.       Элиотт усмехается с болью, потому что они ничего не успеют, у них каких-то девять дней остается, ничтожно никаких и несправедливых.       Выбирается из объятий Луки, стягивает с себя такую ненавистную из-за теплоты толстовку, снимает джинсы, которые сдавили уже кожу на ногах за эти часы. Он взгляд голубых глаз встречает, такой неотрывный и влюблённый, Лукас пялится и не скрывает этого. Он с ног до головы его оглядывает и в голове его полный сбой, ему прикоснуться хочется, смотреть вечно, губами прикасаться к каждому миллиметру, словно это не тело Элиотта, а древнегреческая скульптура, у которой граней множество, которая является искусством, достоянием истории.       — Тебе не стыдно?       — Вовсе нет.       Лука из оцепенения выходит, его желание спать отпадает вовсе, на место этого смелости приходит, и он Элиотта за руку хватает и к себе притягивает. Да так резко, что тот на кровать падает обратно, прямиком на Лаллемэнта, да только того это не устраивает и он позиции их меняет, переворачивая Демори и седлая его бёдра. Он взглядом осматривает его вдоль и поперёк, ерзает, чем сдавленный стон парня под ним вырывает, обеими руками проходится по оголённым плечам, ведёт к ключицам, останавливаясь в впадинках на них, руками шею обхватывает и жадно в губы впивается. Кусает так сильно, что Элиотт болезненный стон издаёт и у обоих привкус железа во рту, проходятся по чужому нёбу, языки сплетают и у них борьба начинается, кто же победит. И Демори побеждает, потому что он губу Луки обхватывает зубами и оттягивает. Именно это Лаллемэнту нравится, что он проигрывает и теряет крышу от этого. Это настолько интимная и свойственная только им манипуляция, что Лукас стона наслаждения сдержать не может, ему слишком уж хорошо.       Элиотту хочется больше, он тянется к нему, залезает холодными пальцами под футболку, чем стадо мурашек у Луки вызывает, сжимает до боли в костях талию, как бы говоря, что тот никуда не уйдёт, оставляет следы от своих пальцев. Можно прочесть по отпечаткам на теле «мой», и это будет донельзя правильно, потому что теперь каждый миллиметр полностью его. Он целует более напористо, чем раньше, а Лука неумело отвечает, даёт согласие, когда льнёт ближе и позволяет чужому языку пройтись по нёбу и кромке зубов.       Они оба с ума друг от друга сходят.       Голова у Луки начинает кружиться от недостатка кислорода в лёгких, потому что его Элиотт забрал, а в глазах темнеет от чистого наслаждения. Он плакать хочет от звёздочек перед глазами и от того, как сильно ему крышу снесло. Слишком душно и сладко, поэтому он отстраняется и дыхание переводит, подцепляет своё худи, не вставая с него, и стягивает наконец, давая Элиотту обзор и потерю рассудка. Демори, осматривая его, моментально теряет голову, рычит куда-то ему в шею, и руками жадно по телу водит, будто бы каждый миллиметр запоминая. Он понял, что потерян и найти его можно где-то рядом с Лукой, не иначе, он в нём потерялся бесповоротно, утонул, без шанса быть спасенным.       Демори губами касается чужой шеи и слышит рваный вдох над ним, ведёт губами до ключиц и оставляет укус на выпирающей косточке, Лука голову откидывает и воздух глотает жадно, в его плечи руками вцепляется, сжимает их до сладкой боли, и оба уверены, что там останутся синяки и обоих это радует.       Они друг к другу еще сильнее прижимаются, в темноте губы друг друга находят и снова из лёгких выбивают весь кислород новым поцелуем. Парни будто раствориться хотят, руками водят по телам друг друга, и их ломает от ощущения теплой и нежной кожи под пальцами и любимых губ на своих.       — Блять, какой же ты красивый.       Шепчет Элиотт и, отстранившись, поглаживает оголённые лопатки, да так нежно, будто Лука ангел, у которого крылья за спиной, руки опускаются на поясницу и пальцы по копчику круги рисуют. Он замечает, как щёки Лукаса становятся розоватыми, как он взгляд отводит от смущения, хотя сам огонь распалять начал несколько минут назад.       — Тебе нечего смущаться, Лука.       Демори улыбается ему широко, парня из хватки выпуская и откидываясь на подушки, приводя свои мысли в порядок. Он знает, что есть рамки, за которые переходить нельзя, у него есть какие-никакие убеждения. Не секс после свадьбы, конечно, но и не тащить в постель того, кого ты любишь после первого дня отношений. Он повременить хочет что ли, проверить, не утопать в нём так сразу, потому что это фатально будет и он никогда больше выбраться потом не сможет.       Лука дыхание в норму приводит, мысли на места ставит и щёки трёт, чтобы от смущения избавиться хоть как-нибудь, да только хуже делает, потому что ещё краснее становится. Смех заразительный слышит, он с Элиотта слезает, под бок к тому ложится, пряча своё смущённое лицо в чужом плече.       Элиотт счастье испытывает и его тело колоть начинает от осознания того, что он пережил столько, но всё-таки свой угол и дом найти смог, он влюбился по-настоящему и ему нравится так, ему хорошо, и он уверен в том, что Лука сейчас то же самое испытывает. От этого становится ещё сладостней, что он парня прижимает к себе крепко, не давая тому даже дышать нормально. Лаллэмент не против вовсе, он рад безумно, что Демори смог прошлое отпустить и старые, неудачные опыты забыть, он счастье испытывает от того, что он с ним, что рядом и позволяет любить его, тайны свои доверяет.       — Доброй ночи.       Элиотт шепчет еле слышно, чтобы услышал только Лука.       — Доброй.       Лука ему поцелуй в щёку дарит и удобнее устраивает голову на чужом плече, перекидывая ногу через Элиотта, аргументируя тем, что ему так удобно.       Они оба засыпают одновременно, даже одеялом не укрываясь, потому что тепла, которое они друг другу дарят — хватает, чтобы не замёрзнуть. Всё слишком хорошо, чтобы правдой быть.

Все будет хорошо, но уже не нам.