Кто-то

Один на всех

      Неизвестная ни простому люду, ни местному знахарю, хворь поразила его тело еще три весны тому как, когда он, статный молодой человек, завидный жених, отправился на древний языческий погост - доказать свою удаль, свое бесстрашие. А мертвецы не любят чужаков в своем доме.       Он шел среди непогребенных, что покоились на выложенных кругом камнях, вглядывался в пустые глазницы раздробленных черепов и пинал разбросанные зверьем кости варваров, живших на этих землях от начала времен и до дня, когда славная армия Веры Истинной прошла сквозь стойбища язычников, вырезая презренных сталью, опаляя святым огнем, истязая плетью. Сюда же, в горы, славные воины не направили стоп своих, не сравняли срамное капище с землей и не пожгли богомерзких останков, оставив те на вольный пир воронью.       Юноша шел к центру зловещего круга, дабы забрать у одного из мертвецов нечто ценное: железный венец с головы одного из вождей прошлого. Ни духов, ни призраков, ни жуткого ветра не было, путь был простым, а цель - видна издали. Когда же он подошел к останкам и схватился за вожделенный обруч - тогда-то и случилась беда. Венец был унизан неприметными шипами, и юный храбрец едва не вскрикнул, когда железное жало пронзило кожу и пустило ему кровь. Схватив, все же, доказательство своей храбрости, он зло пнул груду костей и направился прочь, показывать добычу тем, кто не отважился последовать за ним.       Своего он добился, все признали его храбрейшим, только вот небольшая рана на ладони и не думала заживать, ни день, ни седмицу спустя. Она саднила весь день, а к ночи начинала гореть, не давая уснуть и вызывая кошмары; знахарь качал головой и увещевал прикладывать травы, но это не помогало, лишь притупляло боль. К десятому дню ладонь юноши почернела, рана сделалась влажной, а к исходу месяца слег от непонятной хвори младший брат. Кашляя черной кровью, он испустил дух на третий день, провалявшись все прочее время в горячке и бреду. За мальчиком вслед пали козы и куры, а деревенские стали обходить тот двор стороной. Мало ли прошло времени, много ли, но во след уже умершим братцу и скотине ушли и родители, и так же: кашляя черной кровью, будто сгорая изнутри. Тогда-то и пошел слух, что проклят юноша, ступивший в запретные земли.       Кое-как, перебиваясь подачками, юноша пережил и первую зиму. На душе у него было пусто, ибо боль от незаживающей раны и гниющей плоти вымывала все мысли и чувства. Его гнали от домов и полей; друзья и подруги в ужасе шарахались от иссохшего, будто постаревшего на десяток лет товарища. А юноше было все равно, только и мог он бродить в сумерках от двора ко двору, собирая выставленные соседями объедки, тут же их съедая и, на негнущихся уже ногах, уходя прочь.       Минуло еще две зимы, а сочувствия в глазах односельчан становилось все меньше. На смену жалости пришло отвращение к почерневшему уже наполовину... Кому-то - как-то незаметно все позабыли его имя. Все меньше было объедков у ворот, все чаще летели в сторону больного оскорбления, угрозы и грязь с гнильем.       "За... Что?..", проносилось, порой, в мыслях некогда красивого юноши, а теперь уже - живого полутрупа. "Разве... Моя в том... Вина?.. Разве... Я..."       Вновь и вновь накатывающая боль затуманивала сознание, однако мысль, единственная и злая, намертво укоренилась в ослабшем разуме: "Не моя вина... Их!..". Он продолжал терпеть побои и оскорбления, продолжал бесцельно бродить по некогда родной улице. И продолжал думать, уже о мести.

***

      Очередной камень прилетает точнехонько в висок, из-за чего ноги подкашиваются, а глаза застилает пелена. Последовавший удар о землю выбил весь воздух из горящих огнем легких, заставив юношу судорожно вдыхать его по-новой. Града камней и мусора он уже не замечал, как не слышал и сыпавшихся со всех сторон проклятий и насмешек. Привык. Такой же день, как и прежде, те же злые лица, тот же оскал, та же боль - все то же. Но именно сегодня что-то в нем сломалось.       Сумерки накрыли предгорья, когда кто-то черный, в лохмотьях, со свалявшимися клоками волос и побелевшими глазами, поднялся на колени и пополз в сторону колодца, что был вырыт посреди деревни. Он полз, падая лицом в грязь, когда ломались его изгнившие кости, полз в агонии, с одной ему известной целью. От каменной кладки веяло прохладой, но черный человек не ощущал ни ее, ни ставшей обыденностью боли. Он с нечеловеческим стоном взобрался на край колодца. Вгляделся в темноту, под пологом которой скрывалась чистая водная гладь.       А потом вцепился изломанными пальцами в собственное горло и, издав глухой рык, разорвал собственную плоть. Черная кровь хлынула в колодец, и, прежде чем первые ее капли пали в воду, черный человек испустил дух, рухнув наземь.       Поутру жуткий труп сожгли далеко за пределами деревни, не решившись предать земле подле прочих. Через две декады слег первый ребенок, за ним еще дюжина... Пали козы и куры... А после... Одного хватило на всех.