Циркач

      Тяжело дыша и каждую минуту стирая все выступающий и выступающий пот, новичок рвался изо всех сил к высокому, три метра в высоту, столбу, облепленному дверными ручками, торчащими лезвиями, металлическими штыками и кривыми трубами. Это ужасающее нагромождение мусора имело прямое назначение для всех, приходящих в тренировочный зал: на него надо залезть, ничего себе не сломав и не лишившись никакой части тела.       Пораженчески Иван сел у основания трубы, никуда больше не собираясь взбираться.       — Я отказываюсь… продолжать этот… идиотизм, — пыхтя, твердо заявил он.       Дин со скамьи бросил озлобленный взгляд на новичка.       — Это что еще такое?! Я сказал — значит, занимайся тем, чем приказано!       — Раз сам такой умный, давай, заберись! — ответил Иван, потирая порезанную руку.       — Самый крутой, да, козявка? — сердито передернул его интонацией Дин, оставил свое место и подошел к специфическому тренажерному снаряду. — Смотри и мотай на ус, неумеха.       У самого столба, почти вплотную, Дин встал на руки, держа все тело под безупречно прямым углом к полу. Изловчившись, он завел ноги назад, к столбу, так, что под коленями оказалась прочная труба. Следом оторвал руки от пола и распрямился, поудобнее усаживаясь и ловко уворачиваясь от особенно большого куска стекла, выходящего из основного материала тренажера прямо на уровне глаз спецагента. Ухватившись повыше, Дин подтянулся на руках, высвободил ноги и медленно перевернулся вверх тормашками, далее сплел ноги, точно садясь по-турецки, обхватил ими две трубы — таким образом крепко зафиксировался почти у самого потолка, пусть и вверх ногами. В его движениях была расчетливая плавность, превосходство пылкой уверенности и ледяного спокойствия. Мышцы напрягались медленно и последовательно, так что любоваться отделенным от музыки танцем со смертью можно было вечно…       — Всего шесть действий. — Ошарашенному новичку Дин показал по три пальца на каждой руке. — Шесть — совсем не столько бессмысленных, сколько делал ты, так и не добравшись даже до половины снаряда. Запоминай и тренируйся. Раз: встать на руки и принять перпендикулярное земле положение. Два: выгнуться буквой «C» и всунуть ноги в промежуток между трубами. Осторожно это сделать! В ином случае вырвешь себе ноги, когда будешь подниматься. Три: разогнуться, как когда пресс качаешь вниз головой. Четыре: найти уступы повыше и ухватиться. Не очень крепко — чтобы не упасть, но и иметь возможность вращаться. Если вцепишься как краб, придется во время вращения руки на секунду разжимать, а так точно упадешь и голову расшибешь. Пять: переворот. Выполняется неспешно и еще осторожнее, чем заброс ног. И шесть: ногами делаешь подобие кольца, захватывая внутрь надежную опору или несколько опор. Разжимаешь руки, только в том случае, если уверен, что не сорвешься. Все заучил?       Иван растерянно захлопал глазами.       — Столько всего… Как сразу такое выучить?..       — А легко! — Дин разжал ноги и начал уже падать вниз, собираясь телом сбить все вмонтированные в столб трубы! — как оттолкнулся руками от уступа и, сделав изящное сальто, приземлился на носки. — По шагам разбивай: стойка на руках, «С», «качели» — это когда ты уже разогнулся, «смена полюсов» — переворачиваешься вверх ногами, и «паук». Стало легче?       Вконец растерявшийся Иван покраснел.       — Дело даже не в запоминании… Я никогда не делал стойку на руках — с равновесием у меня совсем плохо, к тому же я не настолько гибкий. Такого мастерства, какое ты продемонстрировал, мне не достичь…       В глубине души Дин зарделся аки маков цвет, но на лице отобразил лишь отстраненность и доверие:       — Ты сейчас не подлизываешься ко мне, случаем? — осторожно спросил он, на что русский честно покачал головой. — Тогда наши с тобой отношения пойдут в гору, только не забывай о моем превосходстве.       — Превосходстве? — Голос прежде спокойного и тихого Ивана заметно погрубел. — Я бы так не сказал. Единственное, чем ты лучше меня, так это гибкостью и опытом. Но в любом бою я тебя побе…       Неожиданно Иван осекся и сосредоточенно захлопал глазами в судорожной попытке подбирать верное окончание.       — Что, забыл, как говорить на всеобщем языке грамотно? — ухмыльнулся Дин.       — В русском с этим словом тоже все не слава Богу, — оправдался он, отходя к скамье.       Видя его смятение, Дин смягчился.       — Скажи что-нибудь по-русски, — попросил он и присел рядом.       — Зачем это?       — Не зачем, просто так. Меня всегда интересовали языки. Все, кроме всеобщего.       — Почему кроме него? — удивился Иван.       — Потому что он — ненастоящий язык. Фальшивка. Его разработали искусственно, он не сложился сам собой, а прототип его был создан еще в 1887 году, но тогда задумка с треском провалилась…       — Всеобщий объединил всех людей: на этом языке ты можешь общаться с кем угодно, где бы ни находился. Что же в нем плохого?       — Ты и так практически на любом языке можешь общаться с населением любой местности, потому что страны уже столько раз сливались друг с другом, что это прекратило любую возможность существования различных языков. Все говорят на всеобщем не для того, чтобы лучше друг друга понимать, а потому что люди забыли родные языки. За это я и ненавижу всеобщий. Сейчас днем с огнем не сыщешь тех, кто говорит на своем исконном языке. С другой стороны, непонимание между людьми выиграло для Природы еще немного времени: пока люди вели бессмысленные войны, они меньше ее насиловали.       — Ты против всеобщего понимания и за проведение войн?.. — ужаснулся русский. — Я тебя не понимаю…       — И не поймешь. Ты — просто человек, так? Как Гельф, как Корелл…       — Конечно!.. А ты — нет?..       Без лишних слов Дин расстегнул ремень, и из-под ткани джинс плавно, как змея перед атакой, явил себя серебряный хвост ящерицы. Иван закрывая рот, в несдерживаемом шоке отклонился назад.       — Не видел никогда такого, подозреваю… У вас, в России, не настолько развита наука, чтобы подобным заниматься, и уж точно нет времени: вы пытаетесь не утонуть в болотах из мусора. Однако в более развитых странах практикуют вот такие вещи. В отличие от тебя, я не родился из чрева матери. Я был создан в результате экспериментов по совмещению ДНК человеческой и животной. Как видишь, совмещение прошло удачно, потому что в ином случае, я был бы мертв, что случилось с предыдущими версиями меня.       — Я… не понимаю… — онемевшими губами пролепетал Иван.       — Про версии не понял? Таких, как я, было очень много. Некоторые переставали развиваться, другие мутировали, третьи вроде бы «удавались», но через какое-то время все равно погибали, что ты ни делай. Я появился после сотни с лишним попыток. Из лаборатории, в которой меня вырастили, меня спас Корелл с ребятами. Гельф меня выходил, так что оба мне как настоящие отец и мать, — усмехнулся Дин, пряча хвост и застегивая ремень потуже. — Лаборатории уже давно нет, но она такая не одна была. Они есть везде — с различными специализациями: клонирование, совмещение с другими формами жизни, вживление технологичных чипов, костей, органов… Все и не перечислить. Неужели у вас, в России, всего этого нет? Как же вы замусорили свою страну, что помимо спасения оставшихся островков природы, на прогресс сил не хватает?       Иван молчал, прикусив губу. Ему было нечего ответить.       — А теперь задумайся: у людей есть все, что им нужно: они могут заменять вышедшие из строя органы, создавать себе клонов, разумом никогда не умирая. Но они все равно по неясной причине продолжают друг друга убивать. Зачем? Чтобы остаться в гордом одиночестве — чтобы выйти их этой «схватки» «победителями»! И для чего? А для того, чтобы потом умереть в полном одиночестве, оставив после себя лишь хаос и разрушение…       — Не все же люди такие, — тихо оспорил Иван.       — Да? Так ты мне это докажи, что не все такие. Добрые люди, ненавидящие лицемерить и убивать, где вы?! А нет их — по крайней мере рядом. И тебе нечего мне ответить, потому что я прав — и спорить тут о чем.       Для Дина не было и речи о продолжении тренировки. Окруженный пузырем из давящего напряжение и гробового молчания, он пошел в свою комнату, прожаренную искусственным пустынным солнцем. Совсем не позитивное окончание этого разговора лишь напомнило Дину о его всеобъемлющем разочаровании в человеческой сущности. Духовно разбитый, он рухнул на постель и уткнулся носом в горячую подушку. Дю, лежащая на простыне у самой стены, недовольно подняла голову и зашипела, ложась обратно и засыпая вновь.