Стороны: луна, расколотая надвое

      У каждого нового мира есть старший спутник, что помогает ему расти и развиваться. Когда в мире рождается бог, посланник дарует ему высшее благо вселенной — свет падающей звезды. Невероятная сила, исполнение желаний, счастье… Всё это дарит её свет, и этим бог должен поделиться со своими подданными.       Нашим спутником была Луна. Нашим богом было Солнце. И Солнце не захотело делиться. Оно оставило свет себе и воссияло на небе ярче всех других богов во вселенной. Но однажды…       Этот мир был серым. Холодные каменные стены, сырость и тьма, окружавшая маленький островок света, отбрасываемый пламенем свеч. Дети сидели вокруг, прижимаясь друг к другу от холода. Они делились теплом своих тел и ободряющими улыбками, отчего казалось, что тьма вокруг никак не могла достать их. В центре, держа у свечи раскрытую книгу, сидел человек, которого дети завороженно слушали. Все они были в лёгкой одинаковой одежде, со спутанными волосами и чумазыми лицами, а глаза их уже много дней не видели солнца.       Возможно, именно поэтому их так восхищал этот человек.        — Давным-давно, Король Солнца решил узнать, как выглядит тьма, и, скрыв свою силу, спустился на землю. Было слишком тихо и мрачно, так что он уж было подумал, что тут и смотреть-то не на что. Но вдруг в свете луны он увидел, как танцует у озера прекрасная девушка с белоснежными волосами. Сам не заметив как, он присоединился к ней, и они кружили в пленительном танце всю ночь, не в силах оторвать друг от друга взгляда и расцепить рук. Король Солнца так увлекся, что почти пропустил рассвет… Но девушка была обещана в жертву Лунному Владыке, а тот танец был предсмертным для неё. Король Солнца не смог с этим смириться. Он взял в руки свой пылающий меч и разрубил лунного владыку, и луна в этот миг раскололась на две части, и вырвались из нее полчища чудовищ. И проклял напоследок Лунный Владыка Короля Солнца, оставив тому на шее метку половины луны. «Не видеть тебе души прекрасной девы, что ты возжелал, пока не сразишь ты всех чудовищ».       — И что же было дальше? — развеял затянувшуюся тишину детский голос.       Другие дети зашикали на него, хотя пару мгновений назад казалось, что и с их губ готов был сорваться тот же вопрос.       Рассказчик, сидевший у нескольких свеч в центре, чуть заметно улыбнулся. Его кудрявые чёрные волосы были невероятно длинными, но не запутанными, как их. Волосы часто были собраны золотыми, украшенными драгоценными камнями заколками, почти всегда разными, ведь даже за то короткое время, что он проводил с детьми, украшения слетали и безвозвратно терялись, чего владелец часто и не замечал.       У него была смуглая кожа, дети знали, что она всегда очень тёплая и приятна для касаний. Порой он валялся с ними на полу, совершенно не заботясь о чистоте своих прекрасных одежд. Часто звонко смеялся с ними, но никто из детей не рискнул бы первым прикоснуться к нему. Он никогда не был с ними на равных.       Его длинные одежды всегда были насыщенных, ярких тонов. Ткань была украшена прекрасной вышивкой, дети любили рассматривать её, словно иллюстрацию к сказкам, которые он читал им на ночь. Золотые нити, серебряные, они переливались, и рисунки будто оживали.       На их же одежде не было никаких рисунков, а её цвет был скучающе серым. Но это никогда и не имело значения. Дети никогда и не думали о том, чтоб их одежда была какой-то другой.       Они вообще не часто думали. Если от них этого не требовалось.       А он иногда скидывал верхнюю одежду и накрывал ею остальных, звонко смеясь над тем, как те важно ходили по комнате, воображая себя чуть ли не богами.       Человек так восхищал этих детей, что мог быть для них богом. Он должен был стать для них богом. Но боги не так беспечны. Они не спускаются с небес так низко, не катаются с детьми по грязному полу и уж тем более не читают им глупые сказки.       — Что же? — в нетерпении зашептало уже несколько голосов. — Герой победил?       В такие моменты рассказчик прикрывал глаза и проводил изящными пальцами по странице книги, будто так считывая происходящее с ветхой, но бессмертной сказки. Потом он медленно открывал глаза, пробегая взглядом по знакомым строчкам. Человек будто наслаждался исходящим от детей нетерпением и, соответственно, безграничным вниманием к своей фигуре.       Он вновь выждал паузу и потому, стоило ему открыть рот, как все затаили дыхание.       — Герой победил.— Вокруг раздались облегчённые вздохи и приглушённые ликования. — И жили они долго и счастливо. Добро победило.       Читающий медленно закрыл книгу, звеня золотыми браслетами на запястьях.       Таким должно было стать завершение, дети радостно начинали перешёптываться и устраиваться ко сну, рассказчик выглядел довольным и тоже собирался уходить.       Так должно было завершиться, если бы не раздался голос, не шептавший, как другие, и потому сразу обративший на себя внимание:       — Как глупо.       Рассказчик повернулся в сторону говорившего. Его фигура была на самой грани светлого ореола от свеч, половина скрывалась в тени. Он всегда сидел в стороне от других, и, вероятно, никто даже не думал, что он слушает сказку.       Но я всегда слушаю.       Когда их взгляды встретились, остальные дети затаили дыхание, словно началась ещё одна сказка.       Эти двое были настолько далеки друг от друга и так не похожи, что редко пересекались. Почти никогда. Удивительно, как им это удавалось, даже находясь в метре друг от друга. Но это вовсе не означает, что я не восхищаюсь тобой. К сожалению, то была участь всех детей, находящихся здесь. Будто проклятие, из поколения в поколения поддерживающееся тёмными колдунами, которые на деле были лишь старшими на пару десятков лет, но тоже — всего лишь людьми.       Ты восхищаешь всех, правда. Но ты не бог. Они не смеют тебя касаться, испытывают трепет и восхищение, но не смертельный страх. А ты? Ты так любишь свои одежды, прекрасные волосы, эти восхищённые взгляды, я знаю, что любишь, и всё же. Ты казался мне самолюбивым и всё же.       Почему ты так беспечен? И добр.       — Что в этом глупого? — спросил человек, и пусть выглядел, как всегда, мягко, тон заставил бы других детей прикусить язык.       Так уж и быть, я объясню тебе.       Вставая и делая шаг в ореол света, я почувствовал, как слабая рука неуверенно ухватило меня за рукав в попытке остановить. Стряхнув её, я скрестил руки на груди и обвел взглядом этих глупых людишек с тобой во главе.       — Даже не то, что сама история глупа и нелепа, а то, что ты говоришь, будто добро победило. И радуешься этому, — он усмехнулся, обводя руками комнату. — И все они радуются.       — Все, кроме тебя.       Какая наблюдательность.       Человек спокойно следит за тем, как фигура из тени приближается к нему. Подходит, как их учили подходить к жертве.       — Кто ты, по-твоему? Разве можешь ты, его сын, — он презрительно окинул взглядом так похожие на него самого черты, — вставать на сторону добра?       — Ты тоже его сын.       Ха, иначе что бы я здесь делал?       Человек так же спокойно наблюдает, как его начинают обходить. Даже не поворачивает головы, когда тот проходит за спиной. Ты просто даже представить в роли жертвы себя не можешь, верно? Я тоже.       — Не лучше ли было выкалывать нам глаза, чтоб не знать, на чьей мы стороне?       — Стороне? — удивился человек, скользнув взглядом по шее брата. — По-твоему, я должен был сказать, что победило зло?       — Нет же. Я говорю, что ты не должен выбирать ничью сторону. Разве это не вбивали тебе в голову с самого рождения?       Но ты, конечно, будешь продолжать гнуть своё. Возможно, упрямство было тем немногим, что делало этих братьев похожими.       — Я хочу чтоб победило добро…       Человек напрягся, взгляд на миг стал холодным, когда чужая рука резко оказалась у основания его шеи. Рефлексы. Ты можешь сколько угодно говорить о вере в каждого из нас, но ведь если нас учили убивать и защищаться, то тебя и подавно. Ты ведь хороший ученик?       — Не потому ли? — Рука чуть сжала шею.       Послышались возмущенные, даже чуть испуганные шептания и какая-то возня. Ах, да, дети. Я совсем забыл о вашем существовании. Не стоит бояться, глупые, я бы не затеял нечто подобное, будь риск, что нас услышат.       — Я сделаю так, чтоб победило добро, — спокойный голос заставляет остальных замолчать. — Чтоб всё было хорошо, и все вы были счастливы.       Неужели ты действительно веришь в этот бред? Сам веришь в эти сказки, которые читаешь им? Почему, имея выбор, ты всё равно… Выбираешь предначертанную тебе сторону? Почему они не могут сделать этого? Почему этого не могу сделать я?       Ты знаешь, твои глаза похожи на закат. Особенно сейчас, освещённые слабым пламенем свечи. Солнце, закат — последнее, что я вижу на небе. А потом вновь холодная тьма этого невыносимого места.       А какая она… Луна? Я имею в виду настоящая луна, а не её жалкое, и то половинное, изображение на наших шеях. Какого это — знать и быть на чьей-то стороне? Когда всё так просто, когда знаешь, что делать. Когда глаза богов направлены на тебя и ты — часть давно написанной истории. Быть связанными и не просто по случаю рождения от одних людей, в одном месте или в одно время, а чем-то другим. Предрешённым, нерушимым, пугающе таинственным. Скажи мне, каково это?       Ведь ты говоришь, что выбираешь добро, но ведь и кровь твоя — светлая. А мы… мы можем лишь повторить за тобой? Даже если являемся частью чего-то другого? Лёгкое прикосновение заставило очнуться от навязчивых мыслей, сводящих с ума.       — Холодный.       Ненавижу этот взгляд: безграничная забота и невероятное высокомерие. Что из этого ты?       Попытался вырвать руку, но человек крепче сжал её.       — Всегда в стороне, но, чтобы выжить, вы должны быть вместе. — Слова, которые преследуют меня с самого рождения. — Вместе теплее. Все здесь готовы отдать тебе своё тепло…       — Лицемер! — сорвалось с губ. Слишком грубо и резко. Не говори того, чего не понимаешь. Ты здесь лишь когда тебе захочется. — Если нас готовят предать всех, даже сам мир, то почему мы должны доверять друг другу?       Человек наконец отпустил его руку, которую тот тут же отдёрнул.       — Потому что это говорю тебе я — ваш Король, — звучание голоса было словно чарующая мелодия, за которой каждый из детей готов последовал хоть в пропасть. — А вы — мои братья. А братья всегда на одной стороне.       — Верно! — раздался со стороны голос. — У меня ведь тоже другая половина луны, но я хочу, чтоб победило добро. И я всегда буду на стороне брата!       «Не это ли вам вбивали в голову с самого рождения» отчётливо прочитал я по твоим вечно, кажется, улыбающимся губам.       — И я! — доносилось с разных сторон, заглушая и без того неслышимые слова.       Голоса буквально раскалывали голову и только впившееся в собственную ладонь ногти помогали не сорваться. Можно ли вообще оставаться в своём уме, когда ты постоянно в окружении таких же, как ты? Жалких, серых крыс, раздражающих весь мир своим омерзительным писком и готовностью нести смерть, вслед за флейтой своего короля.       Нет, я не такой. Я не повторю за тобой «Хочу, чтобы победило добро». И сейчас твой победоносный взгляд значит лишь то, что ты можешь управлять кучкой бесполезных детишек. Твой победоносный взгляд… Руки невольно расслабились. Как вообще можно злиться на того, кто так искренне верит в свою победу?       — Глупость… — только и мог вновь бросить он.       Человек совсем по-детски засмеялся, привлекая брата к себе:       — Я сделаю так, чтоб и у тебя всё было хорошо.       — Пусти меня, идиот! — вырывался тот, сдерживая распирающий от щекотки смех. — Пусти же!       Он никогда не мог предсказать, когда опасная готовность победить во что бы это не стало, сменяется глупой детской игрой. Слишком часто забывал, что и человек, и он сам — тоже всего лишь дети. Разница в возрасте у всех присутствующих не столь существенна. Было множество других причин, не позволяющих считать всех здесь равными друг другу.       Другие дети весело кричали и хохотали. А он уже жалел о том, что ввязался во всё это. Сейчас хотелось лишь убежать и спрятаться, неспособность сдержать собственный смех раздражала до скрежета зубов.       Спрятаться.       Он уткнулся в шелковую ткань на груди человека, не в силах больше сдерживать смех, но и не желая смеяться со всеми. Он не видел лиц, не слышал их смеха, только сдавленный собственный, и звонкий у самого уха.       Чужие руки наконец перестали бродить по телу, появилась возможность нормально дышать и унять бешеный стук сердца. Отдышавшись, он начал шептать сквозь зубы все известные ругательства, пока человек не коснулся его щеки, утирая выступившие от смеха слёзы.       — Тёплый, — прошептал человек.       Он чуть отстранился. Человек смотрел на него с этой своей ослепительной улыбкой. Его рука скользнула по шее брата, накрыв исцарапанную половину луны.       Тот дёрнулся, но не отстранился.       — Не важно… какая половина луны, да? — тихо шептал человек, будто только сейчас говоря с ним. Будто только сейчас говоря серьёзно. — Ведь брат не пойдёт на брата? Ты ведь тоже всегда будешь на моей стороне?       Он отстранил руку человека и отвёл глаза. Другие дети продолжали смеяться и дурачиться между собой. Им только дай повод… Он же чувствовал на себе прожигающий взгляд золотых глаз.       — Я не хочу, чтоб побеждало добро. Хочу… Чтоб победил ты.       Почему я сказал это? Очевидно, потому что действительно так думаю. Но что это сказало во мне? Наша общая кровь; кровь луны или воспитание? То самое, которое, словно для скота, выводили веками твои предки.       Что же тогда сказало во мне? Я не знаю.       Не знаю. Однако эти слова навсегда застыли в моей душе и тихим шёпотом преследовали с каждым лучом заходящего солнца.